Концепт личностной харизмы, который стал ассоциироваться с антииерархичными настроениями тех или иных исследователей, действительно получил актуальность в среде авторов, которые выступали за демократизацию церковной жизни. С одной стороны, активно развивались дискуссии о харизме пророка. Эта проблематика была связана с дискуссиями о месте интеллигенции (общественных деятелей) в церкви, и рассмотренные в настоящей работе авторы начала века (П. А. Флоренский, С. Н. Булгаков, А. В. Карташев) пытались помыслить служение пророка внутри церковного сообщества, но как независимое от церковной иерархии. Возрождение такой внедолжностной фигуры виделось как важнейшая задача церковной жизни (однако, говоря о возрождении, эти авторы предлагали скорее согласиться с тем властным положением, которое интеллигенция искала себе в Российской церкви). С другой стороны, свои идеи развивали духовно-академические ученые (И. В. Попов, С. И. Смирнов и др.), искавшие носителей харизмы в церковной истории (поэтому они предпочитали писать не о пророках, а о подвижниках, старцах, духовниках, вдовицах и т. д.). Публикацией своих научных трудов они могли оказывать тот же эффект в дискуссиях о власти в церкви, что и церковная интеллигенция. Эти тексты стали толчком для развития идеи харизмы епископа, которая возникает как реакция на появившуюся связь концепта личностной харизмы и демократических настроений в отношении реформы церковного устройства.

Во второй главе было показано, что в качестве реакции на концепцию личностной харизмы сначала возникает попытка предложить концептуальную рамку, в которой свободный харизматик будет поставлен в зависимость от носителя церковной должности (наиболее репрезентативно этот ход мысли представлен у Н. А. Заозерского). Затем в среде академических богословов возникает новая тенденция, в рамках которой харизма и должность отождествляются (М. П. Фивейский, В. Н. Мышцын). Наконец, обе эти линии приводят к необходимости более последовательно связать должностную харизму с фигурой епископа, чтобы тем самым обозначить его главенствующую власть в церкви. Последняя задача затрагивала контекст дискуссий о церковной власти, которые обрамляют развитие дискурса о харизме. Связаны эти дискуссии были с постановкой вопроса о первенствующем епископе (патриархе) и его месте в церковной жизни.

Далее, благодаря анализу полемики Н. П. Аксакова и близких ему авторов с архиеп. Антонием (Храповицким), будет восстановлен тот контекст, который способствовал развитию дискуссии о харизме. Критические тезисы Аксакова, отрицающие особую власть епископа по отношению к священнику, требовали новой аргументации – в этом состояло важное значение его текстов для развития дискурса о харизме. В понятии харизмы, по всей видимости, был увиден новый потенциал для полемики. Концепция Антония, напротив, давала возможность перенести логику благодатного пастырского служения на уровень высшей церковной власти, что позволяло помыслить как епископа, так и (позднее) патриарха как харизматическое лицо. Именно в текстах П. В. Гидулянова и В. А. Троицкого две эти тенденции связываются с проблематикой харизматической власти. Так происходит уточнение концепта должностной харизмы, предложенного Фивейским, поскольку идеальным примером единства харизмы и должности становится епископ.