Любопытным случай диссертации М. П. Фивейского кажется хотя бы тем, что в концептуальном плане он опирался не на А. фон Гарнака или Р. Зома, а на Иоганна Энгльманна – ключевого католического автора второй половины XIX века. Хотя он отчасти опирается и на протестантских авторов тоже, основное влияние оказал на него именно этот католический библеист. Вслед за ним Фивейский определяет харизму (точнее – толкует ее в Посланиях ап. Павла) как всякое христианское состояние: «Всякая форма, в которой так или иначе проявлялась религиозная жизнь, была харисмой, даром Божиим, бывшим следствием прямого воздействия Св. Духа на человеческую душу»[528]. В этом же ракурсе Фивейский пытается выстроить связь харизмы и должности:

Силы появляются и уже действуют и тогда, когда должность еще не определилась и не получала соответствующего названия. Источник ее – харизма. Внешнее выражение – в служении[529].

Постараемся теперь определить используемые здесь понятия харизмы и должности. Харизма, с точки зрения Фивейского, включает в себя все формы христианского служения и лежит в основе всякой должности. Поэтому носители церковных должностей – это не те, кто «состоят на государственной службе или имеют какие-либо другие бюрократические и небюрократические аккредитивы», – их должности скорее «самые служения, чуждые официального характера, или даже силы, господствующие в христианском обществе и управляющие им»[530]. Исключая бюрократические коннотации понятия должности, или должности как административного положения, Фивейский определяет ее как обязанность:

Должность есть, конечно, круг обязанностей, возлагаемых на лицо обществом, соответственно таким или иным дарованиям такого или иного лица. Эти обязанности возлагаются и Самим Богом или являются следствием каких-либо внутренних или внешних побуждений[531].

Оппозицию «харизма/должность» Фивейский снимает за счет переосмысления должности как категории, исключающей коннотации бюрократизма. Поэтому в данном случае харизме противопоставляется регистр официального в целом, а оппозиция выстраивается от понятий власти и иерархии:

Самого слова «иерархия» ни в Новом Завете, ни в писаниях мужей апостольских не встречается. <…> характеристикою деятельности лиц, трудившихся на благо церкви апостольского века, является не ἐξουσία (власть), а διακονία (служение)[532].

Харизматическое служение, выражающееся в церковных должностях, у Фивейского исключает как уровень официальных и бюрократических отношений, так и иерархичность, выстроенную на внешней по отношению к личности власти: «Истинная власть основывается и должна основываться на служении и внешнем безвластии»[533]. Таким образом, здесь дискурс о харизме трансформируется до ее расширенного значения и включения в контекст неофициального.

Важно указать, как в связи с этим Фивейский рассматривает власть учить. Говоря о харизме учительства, он прямо не связывает ее с должностью: «В первоначальной церкви церковное учительство не связывалось ни с какою определенною должностью и принадлежало всем, имеющим способность учить»[534]. Вместе с этим он вносит терминологическую путаницу, ведь ранее он утверждал, что должность как харизма дается по способностям и внутреннему настроению души человека, однако в приведенной цитате он сам возвращается к определению должности как занимаемого места, не связанного с субъективными аспектами. В этой же перспективе он описывает преемство апостолов и епископов:

Первоначально нравственный авторитет в церкви весь принадлежал апостолам, как основателям отдельных общин. <…> Между тем, епископы и пресвитеры находились постоянно пред главами общин, светили им своим светом, и было весьма естественно, если их авторитет в общинах постепенно возрастал и если к ним начали переходить важнейшие функции, которые свойственны были прежде другим лицам, имевшим харизмы апостольства, пророчества и учительства. Таким образом, епископы приобрели себе с течением времени апостольскую власть и только в этом смысле могут считаться преемниками апостолов[535].

Восстановив представления ап. Павла о харизме, Фивейский тем не менее не останавливается на этом. Он замечает, что, говоря о харизме, апостол не называл конкретных людей, ими владеющих. По мнению Фивейского, дело в том, что апостол

не суживает никем и ничем своей речи, не делает ее конкретной, а говорит вообще о Церкви, – Церкви всех веков, времен и народов. В этой Церкви каждому даются такие или иные дары и каждый и может и должен употреблять их или пользоваться ими[536].

Именно поэтому автору важно соотнести апостольское понятие харизмы и широко в его время употребляемое по отношению к церковной иерархии понятие должности. Фивейский пытается реконструируемый им образ апостольской церкви экстраполировать на современность:

Хотя первоначальная Церковь и была младенчествующею, однако, жизнь ее, с каких бы сторон мы ее ни рассматривали – подлинник и образец. Все остальное – вывод или рассуждение по поводу данного подлинника, и главный вопрос – о том, насколько вывод согласен с подлинником; другими словами – не представляет ли он каких-либо искусственных уклонений от подлинника или даже повреждений его[537].

Переходя к действительности своей церковной жизни, Фивейский пишет, что все в ней «утратилось, извратилось и изменилось, заменилось лицемерием и одними риторическими фразами без внутреннего содержания»[538]. Отсюда возникает еще одна оппозиция, которая отображается в авторской стратегии Фивейского, – противопоставление образов апостольской харизматической церкви и современной бюрократизированной. Сталкивая эти два образа, он апеллирует к необходимости церковных реформ.

Диссертация Фивейского отражает значительный сдвиг в употреблении понятия харизмы, которая теперь отождествляется с должностью. Вместе с тем его исследование показывает новую актуализацию понятия харизмы в движении за церковную реформу. На примере случая Фивейского можно говорить, что это движение становится толчком к трансформации дискурса о харизме в русском богословии предреволюционных лет.