Культурный кризис рубежа веков был описан Жаком Ле Ридером как «кризис идентичностей» – как ситуация радикального индивидуализма, в которой субъект перестает связывать себя с различными группами внутри общества, рвет семейные и народные связи[289]. Новое понимание личности на рубеже веков постепенно приводит к переходу в представлениях от рационального субъекта к homo psychologicus, «более сложному, – по словам К. Шорске, – но и более опасному и непредсказуемому существу»[290]. Такой субъект обнаруживает, как писал Ле Ридер, развивая тезис Шорске, «странный парадокс: „культ я“ сочетается с открытием пустоты, скрывающейся за этим Я, его – этого Я – хрупкости»[291]. Иными словами, о ситуации позднего модерна можно говорить как о наступлении кризиса «Я», который стал толчком к различным проектам «спасения Я»[292]. Философы и литераторы писали, что преодолеть кризис могла бы личность, сила которой заключается в способности конструировать свою идентичность. Фридрих Ницше, к примеру, указывал на сверхчеловека как на того, кто способен благодаря своей цельной идентичности вывести человека из перманентного состояния кризиса[293]. Ле Ридер, анализируя культурные аспекты венского модерна, указывал на три фигуры – мистика, нарцисса и гения, – которые «олицетворяли собой три способа реконструкции идентичности на руинах субъекта»[294]. Распад персональной, национальной и гендерной идентичности вызывал необходимость формирования новых идентичностей, которые фокусировались вокруг перечисленных Ле Ридером фигур. Вместе с тем кажется, что концептуальная рамка Ле Ридера объясняет не только культурный, но и религиозный контекст, в котором на фоне секуляризации возникает фигура харизматика.

Следуя А. Жеребину в его рассуждениях о «вертикальной линии» венского модерна в русской культуре, можно говорить об общем интеллектуальном пространстве этих культур[295]. Действительно, мало чем от общеевропейского отличался и интеллектуальный контекст на рубеже веков в России. В русской культуре также формируется представление о «духовном кризисе»[296]. Возникшая на основании недоверия к традиции и институтам кризисная риторика могла дать толчок к становлению представления о кризисе церковного самосознания. Сословное и должностное самоопределения к началу XX века становились предметом нескончаемых дискуссий[297], и необходимо было предложить ту модель идентичности, которая была бы шире этих описаний. Свое отражение эта полемика находит и в духовно-академической среде, в которой к носителям харизмы относили подвижника, старца-духовника, вдову и другие фигуры, возникающие в истории церкви. Эти харизматические фигуры отображали критические стратегии, в рамках которых та или иная группа (будь то интеллигенция или профессора-миряне) отстаивала свои интересы. В таком подходе в том числе могли отражаться элементы «сословной психологии», которая в предреволюционное время «по-прежнему не создавала условий для единения пастырей и пасомых»[298]. В этом отношении понятие харизмы позволяло участникам дискуссий не только исключать, но и учитывать свои «„сословные“ (корпоративные, групповые) интересы в их противопоставлении общецерковным»[299].

Далее будет показано, как с помощью понятия «харизма» конструируется образ харизматика (носителя особой харизмы), который маркирует стремление к формированию внеинституциональной – харизматической – идентичности[300]. Эта интенция, в частности, послужила разрыву харизмы и должности в осмыслении феномена власти. Наиболее показательно этот процесс отразился на спорах вокруг фигуры пророка. Концепция харизмы пророка была связана с дискуссиями о необходимом возрождении в церкви новых пророков – общественных деятелей, выдающихся пастырей, церковной интеллигенции и т. д. Но эти дискуссии отразились и на формировании других харизматических фигур, которые предлагались в академическом богословии исходя из той же попытки отреагировать на интеллектуальный контекст эпохи[301]. Возникновение в дискурсе эпохи фигуры харизматика-пророка по преимуществу связано было с синтезом религиозной философии В. С. Соловьева и церковно-исторического подхода Р. Зома. Для духовно-академической профессуры большое значение имели именно исследовательские достижения К. Холля, поэтому их внимание было приковано к фигурам подвижника и старца[302].