Как я стремилась показать в этой книге, история интеллигенции, нонконформизма и неподцензурной печати в советской Беларуси представляет собой пример того, как альтернативная культура и сопротивление могут возникать в неблагоприятных условиях – при ограниченных ресурсах, слабых связях и относительно малом числе активистов. В подобных условиях именно (пере)осмысленная национальная культура и история, с одной стороны, служили источником вдохновения и, с другой стороны, выступали действенным фактором мобилизации различных групп нонконформистской интеллигенции. Одновременно идея национального самоопределения оказалась способной эффективно подрывать жесткие рамки официальной культуры изнутри.

Дж. Лабов и Ф. Кинд-Ковач указывают на то, что альтернативная культура и самиздат влияли на формирование сообщества[938]. Подпольная издательская деятельность и альтернативные идеи в советской Беларуси, несмотря на их относительную малочисленность, позволяли развиваться альтернативным культурным и политическим программам и готовили почву для интеллектуальных дискуссий и расцвета свободомыслия в период перестройки и после нее. Они же давали первый опыт организованной издательской деятельности, который облегчил легальное издание периодики после обретения Беларусью независимости. В этом плане очевидна двойственная природа границы, описанная Эдвардом Кейси: поток идей через границу (border) делал ее проницаемой, превращая в нечто вроде промежуточного слоя (boundary)[939]. Так интеллектуальные и культурные проекты преодолевали запрет на физическое перемещение через государственную границу.

И в этом смысле лучшие образцы официальной литературы и историографии были не менее успешны в своем обращении к универсальным вопросам и, возможно, более диалогичны по отношению к другим культурам, поскольку поднимали такие темы, как истина или жизнь в истине, моральный выбор, быстрая индустриализация и урбанизация – или недопустимость войны и насилия в любой его форме. Эта официальная культура динамично развивалась, во многом отходя от канонического содержания советскости, и, как я стремилась показать, питалась в том числе и достижениями неподцензурной культуры. Парадоксальным образом, несмотря на свою мнимую или реальную советскость, она сумела утвердить и закрепить своеобразие беларусской культуры, которое во многом легло в фундамент требований политической автономии на заре перестройки.