Уровень нонконформизма и инакомыслия в советской Беларуси с ее имиджем политически и экономически благополучной республики, казалось бы, был довольно скромным. После радикальных потрясений первой половины XX века – двух мировых войн и сталинских репрессий, в которых Беларусь и ее интеллигенция понесли наибольшие из всех национальных республик потери, – послевоенные десятилетия были относительно мирными и благополучными. По сравнению с началом века благосостояние и образовательный уровень населения значительно выросли. Беларусь превратилась в высокомодернизированную и урбанизированную республику. Беларусы строили самые большие в Советском Союзе самосвалы и грузовики, летали в космос и активно участвовали в заседаниях Ассамблеи ООН в Нью-Йорке. БССР усердно работала, снабжая другие республики продукцией сельского хозяйства, а ее экономика быстро росла благодаря капиталовложениям из союзного бюджета. Беларусский народ был уже не непросвещенным («цёмным») крестьянским сословием, а уважаемым членом «советской семьи народов». Он имел хорошую репутацию и за рубежом. Мечта главного беларусского поэта Янки Купалы будто бы сбылась: Беларусь получила «пачэсны пасад» («достойное место») среди других наций[928]. Новые поколения беларусов смогли воспользоваться привилегиями системы образования и социальной мобильности, предложенными им советской властью, что привело также к существенной смене в составе элит внутри республики. И нередко именно из этой привилегированной позиции противостояние с властью оказывалось возможным.

Казалось, что у беларусов нет особых причин выражать свое недовольство по отношению к советской власти. Но если посмотреть внимательнее, и у них были к ней (советской власти) свои серьезные претензии.

Во-первых, серьезный ущерб преимущественно крестьянскому населению Беларуси нанесла принудительная коллективизация, от которой крестьяне Восточной Беларуси пострадали уже в начале 1930-х годов, а после Второй мировой войны она в полной мере пришла и в Западную Беларусь. Коллективизация вызвала обнищание деревни, и только к середине 1960-х ситуация немного улучшилась. Критика коллективизации и упадка сельского хозяйства становится одной из тем беларусского самиздата в 1970-х. Но она так же постепенно проникает и в официальную литературу. Кульминацией этого момента становится публикация В. Быковым «Знака беды» – новеллы, которая имела смелость задать вопрос о взаимосвязи наследственной коллективизации и коллаборации на оккупированных территориях во время Второй мировой. Еще одним ее результатом стали разрушение традиционного образа жизни и упадок крестьянской культуры с ее особой моралью и эстетикой. Владимир Короткевич спешил зафиксировать эту исчезающую культуру в своем эссе 1972 года под названием «Земля под белыми крыльями». Возрождение народной культуры и фольклорных традиций стало главной целью объединений внутри нонконформистского молодежного движения, таких как «Майстроўня» и «Талака»[929], которые начали набирать силу уже с начала 1980-х. Причем ядро этого движения состояло из горожан, ранее незнакомых с беларусскими крестьянскими традициями.

Во-вторых, на протяжении всего позднесоветского периода сохранял свою остроту языковой вопрос. Недовольство советской языковой и национальной политикой было главным камнем преткновения в отношениях между национальной интеллигенцией и властями. Стремление возродить беларусский язык и культуру объединяло разные группы интеллектуалов, от откровенно антисоветски настроенных, таких как Зенон Позняк и Лариса Гениюш, до системных интеллектуалов, таких как Нил Гилевич и Алексей Кавко. Даже такие убежденные коммунисты, как Иван Шамякин или Максим Танк, осыпанные привилегиями и наградами от властей, так или иначе выказывали недовольство советской национальной политикой.

К началу перестройки в БССР, как и в других нерусских советских республиках, национальный вопрос стал движущей силой нонконформистской интеллигенции. Он не потерял актуальности ни в конце 1980-х, ни в последующие десятилетия. В то же время за пределами круга интеллигенции он не казался настолько важным, чтобы мобилизовать значительную часть населения. С 1980-х годов беларусский язык стал важнейшим маркером, позволявшим интеллигенции продемонстрировать свою инаковость относительно как номенклатуры, так и широких кругов населения. Первая так и не научилась достаточно хорошо говорить на нем, вторые заменили его трасянкой – причудливой смесью русского и беларусского языков, которая зажила своей собственной жизнью.

В-третьих, ключевой точкой разногласий с советской властью стали религиозные гонения. Наиболее стойко в борьбе за свободу вероисповедания держались протестантские общины (к сожалению, в этой книге я не смогла уделить им достаточно внимания). На пике перестройки религиозная вера стала одной из центральных тем интеллектуальных дискуссий и в официальной, и в неподцензурной прессе. Также интеллигенцию возмущал снос церковных архитектурных памятников в период антирелигиозной кампании Хрущева 1960-х и разрушение Старого города в Минске в 1970–1980-х годах, причем и то и другое она воспринимала как общее наступление на беларусскую культуру.

Наконец, отношение к советской власти радикально изменили взрыв на Чернобыльской атомной электростанции и его последствия для населения и экономики Беларуси. В то же время чернобыльская катастрофа привлекла внимание к местным экологическим проблемам, которые в Советском Союзе долго замалчивались. Тем не менее поворот интеллигенции к экологическому мышлению стал заметен только в 1987–1988 годах – до того подобные проблемы обсуждали немногие и лишь эпизодически. Исключением можно считать протесты Алеся Адамовича против ядерной энергетики в начале 1980-х.

Таким образом – в большей степени под эгидой советской культуры и через создание параллельных пространств, члены которых действовали одновременно внутри системы и вне ее, – появилась нонконформистская интеллигенция. Аналогично альтернативная культура в Беларуси возникла и развивалась преимущественно благодаря выходу за рамки официальной культуры и расширению заданных эпистемологических границ.

В целом выступления несогласных оставались изолированными островками в море конформизма брежневской эпохи. Однако в конце 1980-х годов эти проблемы легли в основу широких общественных дискуссий, которые повлекли за собой трансформацию интеллектуальных элит и общества в целом.