Поэт не имеет права быть поэтом
невинной и чистой красоты,
когда в Отчизне загнивают реки
и засыхают на глазах леса.
В конце 1989 года в интервью газете «Советская Эстония» один из лидеров БНФ, профессор физико-математических наук Юрий Ходыко (Юрый Хадыка) сказал: «Начнем с того, что до сих пор ни население Белоруссии, ни страны в целом полностью не осознает, какая страшная беда обрушилась на нашу республику»[909].
От взрыва на Чернобыльской атомной электростанции им. В. И. Ленина 26 апреля 1986 года больше всего пострадали территории и жители БССР и УССР, а также Брянской области РСФСР. При этом общепризнано, что экологическая катастрофа нанесла Беларуси самый большой урон. Однако функционеры КПБ подчинились решению московского партийного руководства не делать публичного заявления о реальном масштабе чернобыльской аварии. Традиционным образом местные и центральные власти затем объясняли эту задержку тем, что необходимо было предотвратить панику среди населения. А также оправдывались незнанием ситуации: «В то время никто ничего не знал», – утверждал Николай Слюньков, в 1983–1987 годах первый секретарь ЦК КПБ[910].
Всю информацию о катастрофе продолжали засекречивать вплоть до конференции МАГАТЭ (Международного агентства по атомной энергии) 26–29 августа 1986 года, посвященной последствиям аварии. После этого Советскому Союзу пришлось опубликовать свои первые отчеты[911]. Однако и в 1988 году, как обращал внимание Дэвид Марплз, в разгар кампании гласности информирование советского общества о масштабе и последствиях чернобыльской аварии не стало первостепенной задачей, и большая часть информации стала известна вопреки замалчиванию трагедии со стороны властей[912].
Руководитель СССР, генеральный секретарь ЦК КПСС Михаил Горбачев посетил зараженные территории Беларуси только в марте 1991 года, а затем дал интервью, где постфактум раскрыл отношение центра к катастрофе на периферии. В период своего правления он боролся с масштабным экономическим кризисом в стране и стремился минимизировать риски, неотделимые от политики демократизации, поэтому Чернобыль не был для него первостепенной проблемой ни в момент аварии, ни когда-либо после. Для Горбачева была важна поддержка БССР в деле сохранения Советского Союза, поэтому он предпочел не демонстрировать свое отношение к консервативно настроенной верхушке КПБ, избегая упоминания о своих напряженных с ней отношениях:
С белорусами у меня всегда были прекрасные отношения. Я очень хочу, чтобы белорусский народ смог выбраться с наименьшими потерями из этой национальной беды из-за Чернобыля. Нас часто упрекают – и то, мол, мы проглядели, и это.
Но мы с вами только сейчас познаём эту материю. Конечно же, ужасно получается, что народ находится, как говорят, в «эксперименте». Но мы использовали весь мировой опыт, который есть у МАГАТЭ, у японцев, у тех стран, которые имеют ядерные реакторы[913].
В советской Беларуси местные партийные элиты сильнее, чем в каких-либо еще европейских частях Советского Союза, зависели от решений Москвы. До самого конца они поддерживали имидж БССР как образцовой социалистической республики, которая отважно и эффективно справилась с чернобыльской катастрофой. Центральные власти не упускали случая указать, что такой подход отличает беларусов от «жалующихся украинцев»[914].
В 1986 году и вплоть до распада СССР беларусская партийная элита так и не смогла принять адекватные меры для смягчения последствий аварии на ЧАЭС. Беларусское население проинформировали о долгосрочных последствиях ядерной катастрофы только три года спустя. Представление о Чернобыле как о национальной трагедии вошло в публичный дискурс только в 1988 году. На следующий год, в сентябре 1989-го, прошел первый Чернобыльский марш (Чарнобыльскі шлях) – массовая акция скорби и протеста. К тому времени уже проявилось множество необратимых последствий промедления. Только в июле 1989 года Верховный Совет БССР впервые официально обратился к проблеме Чернобыля и обсудил государственную программу ликвидации последствий аварии[915]. Именно неподцензурная печать, объем которой продолжал активно расти в эти годы, стала тем местом, где впервые широко обсуждались медицинские последствия Чернобыля и другие экологические проблемы в республике.
Благодаря своим антиядерным выступлениям видной общественной фигурой стал Алесь Адамович[916]. В предыдущих главах говорилось о его военных романах, а также об отказе подписать коллективное письмо советских писателей с яростными обвинениями Ю. Даниэля и А. Синявского в антисоветской деятельности, опубликованное в «Литературной газете» в 1965 году. В 1970-х годах вышли две книги трагических военных хроник «Я з вогненнай вёскі» („Я из огненной деревни») и «Блокадная книга»: Алесь Адамович совместно с беларусскими писателями Янкой Брылем и Владимиром Колесником записал рассказы очевидцев немецкой оккупации Беларуси, а также блокады Ленинграда (совместно с Даниилом Граниным)[917]. Уже тогда экстремальный опыт человеческого бытия стал центральной темой его литературного исследования. Целью Адамовича было возвращение голоса безымянным жертвам самой разрушительной войны двадцатого века. В «Я з вогненнай вёскі», например, он спешит сохранить опыт жителей сожженных деревень именно в тот момент, когда беларусская деревня и, как многие думали, беларусский язык исчезают. Вооружившись переносным записывающим устройством, Адамович и его коллеги смогли зафиксировать переживание крайней травмы войны на языке, который исчезает.
Уже с начала 1980-х годов Адамович стал активно выступать против ядерного оружия. Как известно, начало 1980-х обозначило новый виток советско-американской гонки вооружений. В 1982 году Адамович в составе официальной делегации СССР участвует в очередной сессии Генеральной ассамблеи ООН, где велись дискуссии на эту тему. Со времен Карибского кризиса 1962 года угроза ядерной войны ни разу не была настолько острой.
Роль Алеся Адамовича в сражении против ядерного вооружения и против войны в любом ее проявлении можно сравнить с позицией японского писателя и общественного деятеля Кэндзабуро Оэ (1935–2023), который в 1965 году опубликовал сборник историй жертв ядерной катастрофы «Хиросимские записки»[918]. Адамович разделял бескомпромиссную антиядерную позицию Оэ, чем сильно отличался от многих других беларусских литераторов и интеллектуалов. Правда, здесь важно отметить, что предупреждения о возможной ядерной катастрофе появились в беларусской литературе ранее. Особенно ярко – в поэзии Пимена Панченко (Пімен Панчанка) и Владимира Короткевича. А в 1984 году писатель и партийный функционер (член Центрального комитета КПБ) Эдуард Скобелев (1935–2017) опубликовал популярный научно-фантастический роман о мире после ядерной войны[919].
Сам Алесь Адамович литературных очерков о трагедии Чернобыльской катастрофы на основе рассказов очевидцев и жертв не написал – это сделала журналистка и будущая лауреатка Нобелевской премии по литературе Светлана Алексиевич (р. 1948) в своей уникальной и широко известной книге «Чернобыльская молитва» (1997). Писательница неоднократно подчеркивала, что следовала в этом литературном жанре за двумя документальными книгами Адамовича и его соавторов об оккупации и блокаде, обращая внимание на то, что он первым привлек ее внимание к возможностями многоголосого, «полифонического» письма[920].
После чернобыльской аварии Адамович продолжал антиядерную деятельность, политическую и литературную[921]. Со своей сверхчувствительностью, с одной стороны, к атомной энергии как угрозе для человечества, с другой стороны – к человеческому страданию, он одним из первых начинает говорить вслух правду о Чернобыле. Его открытое письмо Михаилу Горбачеву, написанное 1 июня 1986 года, – яркий пример интеллектуальной реакции на несправедливость и политическую слепоту местных властей[922]. В этом письме Адамович стремился привлечь внимание Горбачева к катастрофическому загрязнению беларусской территории после чернобыльского взрыва – он был одним из немногих, кто буквально пробил стену убийственного молчания вокруг чернобыльской трагедии и привлек к ней внимание в то время, когда реальный масштаб катастрофы еще не осознавался большинством.
Ил. 20. Алесь Адамович (в центре) на первом Чернобыльском марше в сентябре 1989 года. Публикуется с разрешения Натальи Адамович
Однако местные партийные функционеры, близкие к реакционной группе Политбюро во главе с Егором Лигачевым, всеми силами пытались предотвратить открытое обращение Адамовича. В 1987 году ему пришлось снова уехать в Москву, где он стал директором НИИ киноискусства.
В 1989 году в Нью-Йорке вышел коллективный сборник статей «Прорыв». В нем был опубликован публицистический текст Адамовича, где он снова размышлял о потенциально позитивных результатах горбачевского «нового мышления»[923]. Основное внимание писатель уделил опасности ядерного вооружения, а также оценке любой войны как преступления против человечества:
Если военная победа в современный ядерный век невозможна, а является преступлением против человечества, то вполне логично заключить, что высшая степень патриотизма, желание лучшей судьбы своему народу и другим народам (а сегодня они неразделимы) должны сосуществовать с глубоким отвращением к войне. Гнев должен быть направлен не на врага, а на все, что разжигает войну или вражду, и на всех, кто готов развязать ее[924].
Здесь же он писал, что и через два года после Чернобыля ему не удалось убедить Василя Быкова «сделать антиядерные заявления в литературе»[925]. Вплоть до самого разгара перестройки Быков видел свою роль преимущественно в говорении правды через литературу, в реализации критической функции литературы. Посредством литературы, насыщая ее сложными и противоречивыми эмоциями и тяжестью морального выбора, он противостоял дискурсивной серости брежневского позднего социализма. Однако с начала восьмидесятых и Быков, и Адамович действительно откладывают «большие жанры» литературы в сторону, посвящая себя публицистике и обсуждению актуальных проблем в обществе. В то же время Адамович приходит к необходимости новой литературы, сверхлитературы, которая бы позволяла реагировать на современность, думая о будущем. Он пишет о необходимости своего рода катализатора, иначе «не прорваться к отдельному человеку, его душе»[926].
И Быков, и Адамович воплощали в своей деятельности то, что Эдвард Саид назвал «призванием интеллектуала», – стремление представлять тех, кто не представлен, и бороться от имени «непредставленных и непривилегированных»[927]. Первый писал о страданиях простых людей во время войны, второй предупреждал о жертвах злоупотребления ядерной энергией, актуальных и потенциальных.
Большинство советских беларусских интеллигентов осознало опасность использования атомной энергии в совокупности с недостаточным контролем технологии и непрозрачностью принятия политических решений только в связи с последствиями взрыва на Чернобыльской АЭС 1986 года. Объективная информация о чернобыльской аварии начала проникать в общественный дискурс параллельно с новыми свидетельствами историков и археологов о масштабе сталинских массовых убийств в Беларуси в 1937–1941 годах. Все это шокировало и потрясло беларусское общество и стимулировало широкую политическую мобилизацию. Советская Беларусь вопреки своему имиджу самой покорной и образцовой республики все же шла по пути демократических преобразований к политической независимости, которая окончательно воплотилась в реальность 25 августа 1991 года.