Инакомыслие, самиздат и нонконформистские дискурсы строились не только на позитивных импульсах освобождения от запретов и авторитаризма. Как отмечают Дж. Лабов и Ф. Кинд-Ковач, исследователи часто игнорируют формы самиздата, «не вносившие вклад в дело развития гражданского общества по модели, предложенной ведущими диссидентами»[875].
История диссидентства в СССР долгое время писалась через призму героизации, но в какой мере протестный потенциал культуры содержал в себе разрушительные, антидемократические элементы?
Проект альтернативной советской модерности[876] стал давать сбои уже в 1960-х годах. Как было показано выше, реализация права на национальное и культурное самоопределение была центральным требованием нонконформистской интеллигенции в национальных республиках по отношению к советскому государству. Именно с критики национальной политики в СССР, как правило, начиналось противостояние национальной интеллигенции и системы. Эти требования несли в себе мощный освободительный потенциал, который легко мог перерасти – как это и произошло на заре перестройки – в политическую борьбу, целью которой стала бы реализация политической автономии. До самого конца своего существования советское государство продолжало бороться с малейшими проявлениями «буржуазного национализма» – под эту характеристику могли попадать все альтернативные советской представления о собственной национальности. В советской Беларуси эта борьба ЦК КПБ и КГБ против местных «националистов», пожалуй, была одной из самых ожесточенных. Парадоксально, но настороженной была и реакция западных медиа, политиков и активистов, стремившихся поддержать демократические устремления в Восточной Европе. До начала перестройки они довольно скептически относились к требованиям национальной автономии, раздающимся из национальных республик СССР.
Однако у борьбы за национальное самоопределение были и свои теневые стороны. Реактуализацию национального вопроса в Восточной Европе можно толковать как стремление вернуться на путь европейского модерна. В значительной мере составной частью национализма было настороженное отношение к «другим», а составной частью дискурса модерна в том числе был и антисемитизм[877]. В Западной Европе национализм трансформировался из либерального и демократического дискурса в иррациональный и ксенофобский. Когда в советских республиках возникли национальные движения, оказалось, что эти формы национализма могли сосуществовать одновременно[878]. Антисемитизм проник и в идеи новых либеральных интеллектуальных элит, а радикальные правоэкстремистские объединения – например, такие, как российское общество «Память», – появились одновременно с попытками восточноевропейских интеллектуалов принять и усвоить идею национального государства с его демократическим и либеральным фундаментом[879].
Официальный антисионизм и неофициальный, латентный антисемитизм советского государства, а также целенаправленное стирание памяти о Холокосте еще более осложняли эти обстоятельства. Несмотря на критику советской национальной политики, ее рамки в значительной мере определяли и мышление тех, кто пытался от нее освободиться.
Какую роль играли антисионизм и антисемитизм в антисоветских национальных дискурсах в советской Беларуси? Антисоветский импульс, развивавшийся в среде интеллигенции в 1970–1980-х годах, с одной стороны, вел к попыткам вернуться к модернистской идее национальной идентичности. Эти попытки, как известно, происходили в то время, когда западные гуманитарные и социальные науки объявили о сконструированности и воображаемом характере национальности.
Как показали Зигмунт Бауман и другие исследователи, сложности с определением границ собственной национальной идентичности неизбежно влекут за собой враждебное отношение к «другому»[880]. Евреи представляли собой тип близких «других», с которыми беларусы почти пять столетий жили бок о бок.
Вторая мировая война, Холокост, тотальные разрушения и последующая стремительная послевоенная реконструкция внесли радикальные изменения в этническую и социальную структуру населения Беларуси. В 1967 году Шестидневная арабо-израильская война стала триггером для еврейского движения за эмиграцию из СССР, и тогда же с новой силой вспыхнула антисионистская кампания. В 1968–1973 годах советские власти разрешали эмиграцию просионистских и религиозных групп евреев, но в то же время пытались препятствовать отъезду остальных[881]. В этот же период набирала силу протестная деятельность, что было связано с развитием диссидентских и правозащитных движений в СССР. Эмиграция стимулировала интерес к возрождению еврейской культуры – во многом неожиданному: верующие и активисты вновь стали собираться в минской синагоге, проводились мероприятия по увековечению памяти жертв Холокоста, происходила реактуализация еврейской идентичности.
В то время как численность еврейского населения сокращалась, на авансцену выходило новое поколение беларусов, получившее доступ к возможностям, предоставляемым советской системой образования и социальной мобильности. Этот процесс способствовал существенной трансформации социального и профессионального состава элит. Для беларусской интеллигенции стало очевидно, что беларусы на протяжении многих десятилетий находились в непривилегированном положении, а евреи, которых часто обвиняли в безусловной поддержке советского режима, становились привычными подозреваемыми.
В 1973 году литературный критик, поэт и журналист Максим Лужанин (1909–2001) опубликовал стихотворение «Праз вайну. Фрагменты з дзённіка» («Сквозь войну. Фрагменты из дневника»), написанное им в 1943–1944 годах[882]. Как и следовало ожидать, в этом произведении он восхвалял героизм и самопожертвование советского, в особенности беларусского, народа в годы войны. Однако в стихотворении звучали и резкие обвинения в адрес одной конкретной группы лиц (хотя она нигде прямо не названа), представители которой выступают по меньшей мере как трусы, льстецы и оппортунисты.
Особенно примечательно, что стихотворение, как следует из его названия, преподносилось в качестве документального текста.
Многие минские активисты еврейского движения за эмиграцию, в том числе Лев Овсищер (1919–2007), Ефим Давыдович (1924–1976) и Григорий Хесс, сочли, что в этом произведении Лужанин стремился очернить еврейское население Беларуси и поставить под сомнение его вклад в победу над нацистской Германией. Это вызвало бурные протесты, и дело получило огласку даже за рубежом[883]. Учитывая недавнюю историю советского еврейства, у евреев было достаточно причин воспринимать эту атаку как тревожный сигнал.
В 1974 году Зенон Позняк, автор самиздатовской брошюры «Положение в Белоруси», содержание которой обсуждалось в предыдущей главе, откликнулся на притеснения национальной интеллигенции в Советском Союзе, сосредоточив внимание на малоизвестной ситуации в БССР. Однако, несмотря на общее стремление к демократии и свободному развитию всех наций, он не избежал ловушек национализма и идеи этнической эксклюзивности.
Он критиковал советский антисионизм и антисемитизм и понимал их искусственную природу. Но в то же время в этот текст проникают и антисемитские настроения[884].
Вначале автор с иронией пишет о желании беларусских спецслужб расправиться с националистами и сионистами «одним ударом»:
А хорошо бы пристегнуть к «националистам» еще и «сионистов». Это волнительная мечта органов КГБ: уничтожить двух зайцев одним ударом сразу: обвинить националистов в «сионизме» и в сговоре с сионистами, а сионистов в национализме и сговоре с «националистами»[885].
За несколько лет до этого в Гродно местное КГБ преследовало за инакомыслие писателей В. Быкова, А. Карпюка и их друга – историка Б. Клейна. В итоге Капюк и Клейн были исключены из КПСС, оба потеряли работу, а Клейн также был лишен звания доцента и научной степени кандидата исторических наук[886]. Позняк знал об этой истории и ссылался на нее в цитируемом выше абзаце.
Но уже на следующей странице, излагая долгую историю мирного сосуществования евреев и беларусов, он не упускает случая подчеркнуть, что законными владельцами земли были беларусы. Евреев автор, напротив, называет «временными поселенцами». Он доказывает, что мирное сосуществование стало возможным благодаря веротерпимости беларусов и правовому характеру Великого княжества Литовского, однако в их основе лежали религиозные, христианские начала, а не «прилежное поведение переселенцев»[887]. Он также повторил в своем тексте предубеждение о том, что евреи в большинстве своем стали апологетами коммунизма и сами потерпели от него[888].
Взгляд на евреев как на главных сторонников коммунизма, а потому и виновников установления советской власти на территории Беларуси, встречался и в других нонконформистских дискуссиях. Также он уходил корнями в антисоветские националистические дискурсы. Например, позиция Позняка в «Положении в Белоруси» содержательно близка к датированному 1950 годом обращению Организации украинских националистов (ОУН)[889] к еврейскому населению Украины «Евреи – граждане Украины» («Євреї – громадяни України»). Несмотря на то что в этой машинописной листовке декларировалось стремление к добрососедским отношениям между двумя нациями с попыткой украинского национального движения получить поддержку евреев, ее создатели не упустили случая напомнить, кто именно является «законными владельцами» земли: «Ведь на наших землях живете, работаете и развиваетесь»[890].
Заявления о том, что евреи должны быть благодарны беларусам за гостеприимство и обязаны выступать за независимость Беларуси, прозвучали в самиздатовской публикации Позняка на пике брежневского застоя, однако подобные утверждения встречались и гораздо раньше.
Некоторые активисты беларусского возрождения начала XX века тоже призывали еврейское население стать благодарными и ответственными по отношению к первым попыткам установления беларусской государственности:
Граждане евреи, теперь, когда мы перед днем восстановления Беларусского Государства, желая от души по-дружески жить с вами, призываем вас пробудиться, т. е. покончить с этим висением в воздухе и самоопределиться не только национально, чему мы очень сочувствуем, но и государственно. Прошло пять давних веков нашей совместной жизни с вами, и ваша гражданская обязанность сказать всем нашим соседям громко и смело, что вы любите свою отчизну, а этой отчизной признете Беларусь[891].
С начала 1910-х годов беларусская интеллигенция искала поддержки для идеи федерации, достаточно сильной, чтобы противостоять Российской империи в среде польских, литовских и украинских интеллектуалов[892]. Историк Инна Герасимова обращает внимание на то, что уже в 1913 году Антон Луцкевич писал о взаимоотношениях между евреями и беларусами, его статья «Унзере шхейним» («Наши соседи») была опубликована в «Еврейском мире» («Ди идише вельт») на идише[893]. В политическую повестку, особенно в 1917–1919 годах, входило не только освобождение от России, но и борьба за политическую автономию Беларуси, а для этого требовалась поддержка и внутри общества. Евреи были вторым по численности народом, проживавшим в «этнических беларусских границах», и их голос имел значение. Поэтому попытки привлечь еврейских активистов к решению «беларусского вопроса» были вполне закономерными. В запутанной политической реальности 1918–1922 годов, когда беларусские территории то частично, то полностью контролировали разные иностранные державы, а независимость в течение трех лет объявлялась шесть раз, местные интеллектуальные элиты и политические активисты не могли не пребывать в замешательстве[894]. Две еврейские политические организации – Всеобщий еврейский рабочий Бунд в Литве, Польше и России и Поалей Цион – первоначально поддержали создание Беларусской Народной Республики. Позже, однако, представители обеих партий высказали сомнение в жизнеспособности идеи беларусской независимости и отозвали свою поддержку[895].
Эту политическую ситуацию хорошо иллюстрируют дискуссия об организации референдума в Сейме Второй Польской Республики 30 октября 1919 года и полемика по этому вопросу в среде беларусской интеллигенции. Референдум, или, как он назывался, плебисцит, предложенный польскими национал-демократами («Эндеция»), должен был определить будущее Западной Беларуси[896]. Рада Беларусской Народной Республики и литовская Тариба высказали несогласие с идеей плебисцита[897]. Ее критиковали в прессе многие интеллектуалы-националисты. Евреев же снова обвинили в том, что они не протестуют против референдума, а поддерживают его.
Красноречивый пример – статья филолога, политика и эмигрантского активиста Яна Станкевича (1891–1976), опубликованная в ноябрьском номере «Незалежной Беларуси» 1919 года[898]. В этой статье, опубликованной как ответ на дискуссию, содержалось обращение к беларусским евреям:
Чего вы трубите, о чем кричите вы, живущие в Беларуси и не признающие обязанности гражданина; вы, не только не любящие искренне нашу Отчизну, но и относящиеся свысока, еще хуже, чем московская бюрократия, к нашему дорогому нам, по-вашему «хамскому» языку?[899]
Недоверие к евреям, занимавшимся «беларусскими делами» («беларускiя справы»), проявляется и в другой статье Станкевича об орфографической реформе в БССР 1933 года. Станкевич подчеркнул в ней тот факт, что среди двадцати восьми писателей, поддержавших «варварскую русификаторскую реформу беларусского языка», как он ее назвал, девять были евреями[900].
Отношение к еврейскому населению никогда не было главной проблемой беларусской интеллигенции, но оно все же оказывало заметное влияние на дискурс нациестроительства. Те люди еврейского происхождения (или те, кто считался евреями), которые желали участвовать в национальном движении, сталкивались с дискриминацией и неприятием. Их намерения не всегда вызывали позитивный отклик у активистов беларусского происхождения. Еврейская история была во многом стерта не только из официальной версии истории Беларуси, но и из национальных истории и мифологии, сложившихся в основном в последние годы советского режима, но опиравшихся в том числе и на работы дореволюционного и межвоенного периодов.
Возвращаясь к эпохе позднего социализма, еще один пример можно найти в самиздатовском периодическом издании «Бурачок» за 1986 год. Его выпускали интеллектуалы младшего поколения, которые стремились построить независимое демократическое государство и обсуждали, как привлечь больше людей к тому, что они называли «национальным возрождением». Во втором номере «Бурачка», вышедшего под названием «Витаженец» (один из псевдонимов Кастуся Калиновского), наряду со статьями о языке и политической борьбе вышел целый раздел с обсуждением «еврейского вопроса». Главная идея заключалась в том, что нельзя допускать евреев к участию в беларусском национальном движении, потому что они могут дискредитировать его и почти наверняка это сделают. Авторы самиздатовской публикации заявляют: «Мы равнодушны к жидам, для нас не существует ни их, ни их „проблемы“»[901].
Статья «Антисемитизм», опубликованная уже после провозглашения независимости в «Энциклопедии беларусской истории», выходит за рамки изучаемого периода, но присущая ей амбивалентность помогает лучше понять позицию беларусской интеллигенции по «еврейскому вопросу». Автором статьи был известный историк и – в первые годы независимости – один из создателей национальной концепции истории Михаил Бич (Міхась Біч, 1937–1999). Его статья состоит из двух частей. Первая, вероятно, повторяет советский первоисточник, прослеживая происхождение антисемитизма как от реакционного царского режима, так и от еврейского сионизма. Во второй части автор кратко касается антисемитской капании в последние годы правления Сталина и скрытой дискриминации еврейского народа при позднем социализме и восхваляет дружбу и взаимопонимание между беларусами и евреями, установившиеся в последние годы (имеется в виду конец 1980-х и начало 1990-х годов). Обе части объединены темой толерантности и поддержки со стороны беларусского народа, которые выразились в протестах рабочих против погромов в 1903–1906 годах и в помощи, которую оказывали беларусы евреям во время Холокоста[902].
В «еврейском вопросе» – или, по крайней мере, в некоторых его аспектах – официальная точка зрения, распространенная в советской Беларуси, неожиданно совпала с точкой зрения антисоветской эмиграции. Обе стороны утверждали, что виновными в антиеврейских настроениях были русский империализм и польский национализм[903]. При этом часто разыгрывалась карта мирного сосуществования евреев и беларусов, а также терпимости последних[904]. Виктор Островский, один из послевоенных эмигрантских активистов, писал: «Ответственность за преступления, совершенные против евреев на беларусской земле, целиком лежит на людях, державших в своих руках политическую и административную власть»[905].
Ил. 19. Демонстрация в Минске, конец 1980-х годов. Надпись на плакате: «Беларусы, русские, украинцы, поляки, евреи, татары и все прочие, что живут в БССР: демократическая возрожденная Беларусь – наш родной дом!» Источник: FSO 30–91 (Ovsishcher)
Подобные идеи отстаивали и некоторые национальные активисты после перестройки. Однако были и обратные примеры. 3 октября 1987 года во всесоюзной еженедельной газете «Советская культура» группа советских беларусских писателей выступила с критикой кампании, направленной против признания наследия знаменитого художника-модерниста Марка Шагала (1887–1985) в Беларуси. В то время как в Пушкинском музее в Москве с большим успехом выставлялись его картины, в БССР продолжали игнорировать его связи с Беларусью и городом Витебском, где он родился и который продолжал изображать на протяжении всех лет эмиграции[906]. Особенно активно выступали против символического возвращения Шагала в Витебск и, соответственно, в Беларусь публицисты периодического издания «Политический собеседник», нового органа ЦК Коммунистической партии Беларуси, который сражался с демократическим движением до самого распада Советского Союза в 1991 году. Среди них особенно активным был борец с сионизмом Владимир Бегун (Уладзімір Бягун), получивший печальную известность и в БССР, и за ее пределами[907].
Идеалом и целью новых национально-ориентированных интеллектуалов было национальное государство, основанное на демократических принципах. На практике идея равенства всех наций в правовом государстве зачастую не распространялась на национальные меньшинства.
Вопреки противоречивой государственной политике в отношении беларусского языка и исторического прошлого независимая деятельность беларусских ученых и интеллектуалов все же существенно расширила границы официальной историографии. В то же время отношение к истории еврейской общины менялось по обе стороны баррикады очень медленно. Беларусская интеллигенция, захваченная проблемой национального самоопределения, почти не замечала ее еврейского компонента и зачастую с недоверием относилась к еврейскому меньшинству Беларуси.