Самая влиятельная самиздатовская художественно-литературная публикация – «Сказ о Лысой горе» («Сказ пра Лысую гару») – появилась в Минске в 1971 году[783]. Анонимный автор разослал рукопись по редакциям ведущих литературных газет и журналов. Современники восприняли «Сказ…» с восторгом – он завоевал беспрецедентную популярность в Беларуси и за рубежом. Эта метафорическо-ироническое сказание в стихах (поэма) было известно в Киеве и Москве, с ним была знакома беларусская эмигрантская диаспора, его перепечатали в Польше, а в самом начале перестройки – в Нью-Йорке[784]. «Сказ» также цитировался в другом неподцензурном издании из советской Беларуси – в «Письме русскому другу», изданному в Лондоне, – правда, как пример народного творчества[785].
Один из современников вспоминал:
«Сказ о Лысой горе» знала не только вся наша интеллигенция, которая хоть немного интересовалась беларусскими делами, национальными проблемами. Его читали, пересказывали, цитировали по памяти фразами и целыми отрывками школьники и студенты, младшие научные сотрудники и доктора наук с академиками, рабочие разных профессий и крестьяне. Словом, самые разные люди от так называемых обывателей с Комаровки (продовольственного рынка в центре Минска. – Т. О.) до интеллектуалов высшей пробы[786].
Другой современник позже писал: «Это была сенсация… Ни одно произведение, даже из самых лучших, не пользовалось таким бешеным, ажиотажным читательским спросом, как „Сказ о Лысой горе“»[787].
Эта гротескная поэма следовала традиции известных беларусскоязычных произведений XIX века того же жанра, таких как «Тарас на Парнасе» и «Энеида наоборот» («Энеiда навыварат»)[788]. В ней остроумно и смело изображалась фигура беларусского советского писателя в первые годы брежневского застоя: его (в писательской среде, безусловно, доминировали мужчины) финансовые затруднения, но также и «слегка привилегированное» положение в социальной иерархии[789]. Перманентный творческий кризис, от которого страдает писатель, его алкоголизм и не в последнюю очередь его крестьянская душа, жаждущая получить свой собственный клочок земли, – все это было хорошо подмечено автором поэмы[790].
Сюжет строится вокруг борьбы писателей за дачи – маленькие участки, которые действительно раздавали членам Союза писателей в сельской местности близ Минска, на Лысой горе[791]. Как вспоминал один из дачников, писатель М. Герчик, распределение участков происходило весной 1968 года[792]. Следующие разделы поэмы посвящены обустройству уже полученных участков, которое сопровождалось конкуренцией, завистью и бесконечными колебаниями между приоритетом духовного и неизбежностью материального: «И что же с коммунизмом будет, / Коль люди грядок наберут?»[793]
Озабоченность собственным и семейным благополучием, неприемлемая для советского гражданина и поэтому почти отсутствовавшая в литературе (если не считать примеров осуждения «мещанства»), высмеивается и в самиздатовской поэме. Казалось бы, это полностью соответствовало официальной идеологии. И тем не менее гротескное изображение погони за дачами выходило за рамки допустимой критики «отдельных недостатков».
Как отметил в 1969 году А. Амальрик, культура к этому времени стала важнейшей составляющей советского режима[794]. Разлад и кризис в творческом союзе, спровоцированные вторжением быта в сферу культуры, – пусть автор и гротескно их преувеличил – заставляли ставить вопросы об устойчивости механизмов ее функционирования.
Поэма демонстрировала, насколько сильно влияли материальные ограничения на жизнь и, соответственно, на творчество поэтов, критиков и писателей во времена позднего социализма. Немаловажно, что писатели были показаны не в момент вдохновенной творческой работы, а за «непривлекательными» будничными делами, окруженные тещами, женами и детьми. Таким образом, творчество оказывалось неотделимым от повседневности, а творец – от своей среды.
Эта непривлекательность и, одновременно, вездесущесть советской повседневности заметна и в романе В. Дамашевича «Камень с горы» (1990). Он был написан примерно в то же время, что и «Сказ о Лысой горе», и так же впервые официально издан в годы перестройки[795].
В поэме также хорошо прослеживается иерархия писательского цеха и разрыв между поколениями. «Классики» – старое, довоенное поколение, не понаслышке знакомое с террором 1930-х годов и скомпрометированное сочинением од Сталину, – были очень хорошо обеспечены материально[796]. Например, Максим Танк вспоминал о роскошном банкете для литераторов и функционеров, устроенном во время войны в честь 35-летия творчества Янки Купалы[797]. В 1939 году, когда проходило празднование, абсолютное большинство населения Беларуси жило в бедности и регулярно недоедало.
По отношению к молодым писателям поколения оттепели коммунистическая партия уже не была такой щедрой[798]. Они были смелее – но попадали в ловушку выбора между качеством и количеством, бескомпромиссностью и приспособлением, в том числе из-за необходимости обеспечивать себя и семью.
«Сказ о Лысой горе» касался и другого важного вопроса: как и в какой степени материальный дефицит и/или материальные привилегии выстраивали иерархию между интеллигенцией и партийными функционерами, а также внутри самой интеллигенции? Например, «народные поэты» имели гораздо больше привилегий, чем прочие (см. таблицу 5 в Приложении). В целом же по степени доступа к материальным благам творческая интеллигенция занимала среднее положение. У нее был привилегированный «потребительский набор», куда входили возможность изредка путешествовать за границу (внутри Восточного блока), улучшенные условия отдыха и быта. Правда, его приходилось добиваться и получать в обмен на службу «народу и Партии». В этом плане поэма была нонконформистской не только из-за своей анонимности и подпольного распространения. Она целила в основу советского режима, поскольку критиковала и высмеивала положение интеллигенции в советском обществе.
Для иллюстрации того, как могла выглядеть борьба советского интеллигента за удобства, можно привести один пример. Примерно тогда же, когда ходила по рукам анонимная поэма, главный редактор «ЛіМ», поэт и переводчик Федор Жичка (Хведар Жычка, 1927–2007) два года обивал пороги, чтобы в его частную квартиру провели телефон. На третий год он написал Ивану Шамякину, в то время председателю Верховного Совета БССР, – и тот был его последней надеждой. Жичка объяснял: «Телефон на квартире нужен не для личных нужд, а для связи с руководителями тех организаций, органами которых является газета „ЛіМ“, – Союза писателей и Министерства культуры БССР»[799]. Вне зависимости от того, чем закончилась история с телефоном – скорее всего, он был наконец установлен, – показателен сам уровень бытовых проблем, с которыми приходилось бороться представителям низшего и среднего звена творческой интеллигенции.
Автор поэмы долгое время оставался неизвестным. Лишь в 2003 году беларусский поэт Нил Гилевич переиздал книгу под своим настоящим именем и таким образом раскрыл свое авторство[800].
Сама фигура Нила Гилевича хорошо демонстрирует амбивалентность положения интеллигенции и проблематичность ригидности оппозиции между диссидентами и конформистами. С одной стороны, Гилевич был типичным функционером и коммунистом: первым секретарем правления СПБ (1980–1989), секретарем Союза писателей СССР (1989–1991). А с другой – активно поддерживал (и тайно, и открыто) беларусский язык и культуру[801]. Многим, как было уже показано выше, такая поддержка стоила обвинений в национализме. Например, в должности первого секретаря Союза писателей Беларуси (1980–1989) Нил Гилевич выступил на VIII Всесоюзном съезде Союза писателей СССР в 1986 году. В своей речи он воспроизвел образцовый советский обвинительный стиль, однако смело высказался о необходимости пересмотреть национальную политику в СССР.
В 1989 году Нил Гилевич стал председателем новоучрежденного Общества беларусского языка имени Франциска Скорины, в 1990 году возглавил Комиссию по образованию, культуре и историческому наследию Верховного Совета БССР. Комиссия провела обсуждение и обеспечила принятие закона «О языках в БССР», согласно которому единственным государственным языком в БССР (с 25 августа 1991 года – Республики Беларусь) стал беларусский язык[802].
Осторожные выступления в защиту беларусского языка были одним из лейтмотивов его поэтических произведений советского периода. В «Сказе о Лысой горе» Нил Гилевич описывает, как пренебрежение родным языком стало следствием морального упадка творческой интеллигенции: затянутая в круговорот повседневных нужд, она стала воспринимать его инструментально и в конце концов отказалась от своего призвания[803].
Как и во всем СССР, многие представители литературной и художественной интеллигенции, будучи членами коммунистической партии, в то же время играли роль медиаторов между разрешенным и неразрешенным. Они балансировали на тонкой грани дозволенного и недозволенного и поэтому могли вводить в официальный дискурс спорные темы. В БССР, руководство которой поощряло откровенный конформизм среди интеллигенции, эта двойственность между работой на систему и личным протестом была особенно ярко выражена.
Не будучи «антисоветским», «Сказ о Лысой горе» тем не менее не вписывался в рамки официально дозволенной литературы. Поэма предназначалась для нелегального распространения не только из-за острой критики интеллигенции. В ней утверждалось, что состояние, в котором пребывает эта интеллигенция, – это не просто девиация отдельной группы внутри добродетельной коллективной общности. Наоборот, ее автор открыто настаивал на том, что «испорченная» интеллигенция – продукт нездорового общества.
Официально поэма была опубликована в 1988 году[804]. Тираж первого издания составлял 30 000 экземпляров, второго – 100 000 экземпляров. Книги были распроданы почти сразу. «Такого тиража не было даже у русскоязычных книг (в Беларуси. – Т.О.)», – отметил поэт Иван Стадольник[805]. В результате «Сказ о Лысой горе» оказался одним из немногих беларусских литературных произведений позднесоветского периода, способных конкурировать с русскоязычной литературой.
Первая публикация поэмы совпала по времени с появлением нового поколения литераторов в беларусской литературе. Это было поколение «Тутэйшых» с характерной для него борьбой против авторитетов. Как раз одним из обвинений в адрес «старших» была их зависимость от материальных благ, связанных со статусом писателя в советском обществе[806]. Таким образом, актуальность проблем, поднятых Нилом Гилевичем, подтвердилась во второй половине 1980-х годов, а их острота только усилилась на фоне общего кризиса советского общества. Молодое поколение авторов настаивало на недопустимости государственного и партийного надзора над интеллигенцией, а также выступало против Союза писателей. Гротескная карнавальная насмешка над продажной и беспринципной писательской кликой обрела новые смыслы, которые отразились в ряде критических анонимных поэм 1980-х и 1990-х годов. Однако все они так или иначе обозначали свою преемственность со «Сказом о Лысой горе»[807].
И после распада СССР «Сказ о Лысой горе» продолжал привлекать внимание – тем более что проблема отношений интеллигенции и власти не потеряла своей актуальности и в независимой Беларуси.