Рождение беларусского самиздата можно датировать концом 1960-х – началом 1970-х годов[711]. В 1967–1968 годах историк-автодидакт Микола Ермалович написал и стал распространять среди друзей и знакомых свой исторический очерк «По следам одного мифа» («Па слядах аднаго міфа»)[712]. Начало периодической неподцензурной печати историки Ю. Лаврик и Л. Андросик относят к 1971 году, когда в Новополоцке появился самиздатовский журнал «Голубой фонарь» («Блакiтны лiхтар»). 16 августа этого же года ЦК КПБ вынес на обсуждение «случаи незаконного распространения антисоветской и прочей политической литературы, в которой подвергается критике практика социалистического строительства в СССР»[713]. Судя по нему, самиздат циркулировал среди ученых, творческих работников, студентов и верующих в Минске, Гродно, Витебске, Бресте, Барановичах, Несвиже, Пинске и Иваново[714].
Как уже упоминалось во Введении, конец самиздата в советской Беларуси можно с полной уверенностью датировать только 1990 годом. Самиздат и неподцензурная печать все еще сохраняли свое значение, потому что сфера государственной печати регулировалась более строго. Официозные печатные издания – такие, как «Политический собеседник» и «Вечерний Минск», выпускаемые аппаратом ЦК КПБ, – сохраняли свое влияние в течение всего периода перестройки.
Как ни парадоксально, подпольной издательской деятельности и циркуляции самиздатовских материалов в БССР способствовало некоторое ослабление официальной цензуры в 1987 и 1988 годах (см. таблицу 2 в Приложении). Объем неподцензурной литературы рос в геометрической прогрессии во всех частях Советского Союза, но в РСФСР и балтийских республиках нарастающий крах цензурной системы был очевиден уже к 1988 году. Там официально издаваемые СМИ постепенно заменили собой самиздат: например, публикация «Архипелага ГУЛАГ» Александра Солженицына в 1989 году явно знаменовала кризис Главлита и ослабление цензуры[715].
В советской Беларуси журналы и издательства зачастую продолжали бороться за право свободного высказывания, по-прежнему находясь под двойной или даже тройной цензурой – местных, республиканских и всесоюзных контрольных инстанций.
Зенон Позняк в самиздатовской брошюре так описывал цензурные ограничения в БССР:
Издания наши проходят через длинную цензурную иерархическую цепь, начиная от редактора, через главный цензурный комитет под названием «Главлит», потом через военную цензуру, разные ведомственные цензуры, цензурный отдел КГБ и, наконец, через цензуру идеологических и прочих отделов горкомов, обкомов и обязательно ЦК КПБ[716].
В то же время в БССР имелись внутренние причины не торопиться с упразднением цензуры. Консервативный ЦК КПБ и подчиненный ему Отдел идеологии и пропаганды сознательно поддерживали репутацию БССР как самой успешной и спокойной советской республики. Алесь Адамович метко назвал этот конформистский и антидемократический бастион «Вандеей перестройки»[717].
Как пишет историк Александр Гужаловский, партийные органы в БССР по-своему понимали объявленную в СССР перестройку[718]. С их точки зрения, ее следовало организовывать по принципу спуска решений сверху вниз, как и другие структурные перемены в СССР. Так, еще в декабре 1985 года Главлит БССР организовал крупнейшую конференцию по идеологии, в которой должны были участвовать редакторы всех газет и журналов, издательства, Беларусское телеграфное агентство (БелТА), Государственное телевидение и радио (Дзяржтэлерадые), Государственный комитет по кинематографии (Дзяржкiно), а также представители министерств и организаций, ответственных за печать и СМИ[719]. Ее решения продолжали претворяться в жизнь на протяжении всего периода перестройки.
Еще одной причиной взлета неподцензурной беларусской печати в конце 1980-х годов была могущественная иерархия писательского цеха. Благодаря этой негласной иерархии журналы и газеты с готовностью печатали книги маститых членов Союза писателей, тогда как начинающим авторам приходилось пристраиваться в местные газеты и антологии. Будучи один раз признанными, поэты и романисты пользовались издательскими привилегиями независимо от качества своих сочинений, а молодые авторы ждали публикации годами. Для них очереди в государственных издательствах были гигантскими, и молодые, талантливые, креативные и нонконформистские авторы могли просто выбиться из сил, прежде чем найти дорогу к читателю.
Поэт Алесь Аркуш вспоминает свой первый опыт публикации в журнале «Маладосць», формально предназначенном для молодых авторов:
К моим первым стихотворным опытам известная поэтесса [Евгения Янищиц / Яўгенія Янішчыц] отнеслась благосклонно и, после ознакомления с рукописью, сказала: «Будем ставить». <…> Благосклонность известной поэтессы не означала, что ставить будут завтра, или в этом месяце, или в этом году. Сначала Янищиц отобрала мои стихи для публикации в сентябре 1985 года. А мой дебют в «Маладосці» состоялся лишь в июне 1987-го[720].
Подпольная издательская деятельность в Советском Союзе не прекращалась до лета 1990 года, когда 12 июня Верховный Совет СССР принял закон, отменяющий советскую цензуру[721]. По сравнению с русскоязычным самиздатом беларусскоязычный с самого начала имел свои особенности в выборе тем и идей. В последние двадцать лет советского режима лейтмотивами этих публикаций оставались вопросы национальной идентичности и социальной справедливости, так же как в выступлениях отдельных нонконформистов в 1950–1960-х годах и даже раньше, в деятельности «Нашей нивы» и национальных активистов первых двух десятилетий двадцатого века.