Уже с середины 1960-х годов группы единомышленников из интеллегенции (многие из них работали или обучались в аспирантуре в АН БССР и поэтому часто упоминаются в литературе под собирательным названием «Академический кружок» / Акадэмічны асяродак[697]) активно занимались поисками альтернативных источников информации, относящихся к прошлому и современности Беларуси. Они собирали запрещенную и труднодоступную беларусскую литературу, коллекционировали и изучали книги и журналы, опубликованные Инбелкультом (Институтом беларусской культуры, действовавшим в 1921–1928 годах) и западнобеларусскими активистами в межвоенный период. Эти книги в основном сохранились на бывшей польской территории у старых учителей и активистов КПЗБ. Эти материалы копировали или фотографировали и передавали из рук в руки среди друзей, знакомых и коллег[698]. Еще одним важным источником нелегальной литературы были собрания книг и документов бывших национальных активистов, например, таких, как Лариса Гениюш и Зоська Верас. Владимир Орлов вспоминает, как он привез после одного из своих визитов к Гениюш «Подручный российско-кривский (беларусский) словарь» (1924) Вацлава Ластовского и с большой осторожностью его скопировал[699].

Парадоксальным образом советская пропаганда также снабжала интеллигенцию свидетельствами альтернативного прошлого беларусов, например когда усердно клеймила «буржуазных националистов».

Один из примеров – биография Янки Купалы «Как огонь, как вода» («Як агонь, як вада») авторства литературоведа Олега Лойко (Алег Лойка, 1931–2018). Автор написал книгу по-беларусски, однако сначала, в 1982-м, вышел русский перевод, а оригинал напечатали только через два года. Лойко, в то время профессор беларусской литературы БГУ, написал о жизни народного поэта Беларуси в целом занимательно и с симпатией[700]. Однако он почти не затронул людей, близких к Янке Купале, особенно в период его работы в редакции «Нашей нивы» (1913–1914). Антон и Иван Луцкевичи и Вацлав Ластовский – три фигуры, практически отсутствовавшие в советской беларусской историографии, – выведены в книге под искаженными именами и оклеветаны. Автор переименовал Луцкевичей в Лацкевичей, а Ластовского в Ласовского. Тем самым, не имея возможностью полностью исключить этот значительный период из жизни Купалы, он пытался завуалировать реальные исторические события, но осведомленный читатель все же мог восстановить хронологию и распознать их значение[701].

В 1985 году московский историк беларусского происхождения Николай Улащик написал на книгу Лойко разгромную рецензию (правда, она была опубликована только через год)[702]. С его точки зрения, это сочинение было поверхностным и неточным, его автор манипулировал историческими фактами. Однако, как отмечал Улашчик, вымышленные обвинения против коллег Янки Купалы по «Нашей ниве» все же проливают свет на дореволюционную деятельность национальной интеллигенции. Также Лойко тщательно подошел к изображению фигуры главного критика и обвинителя поэта – Лукаша Бенде (1903–1961)[703], что позволяло понять роль, по словам Улащика, «самой мрачной фигуры в истории новой беларусской литературы»[704] и прочувствовать атмосферу 1930-х годов в целом.

То же относится и к публикациям других обличителей «беларусского буржуазного национализма»: подобные обличения часто служили не тем целям, с которыми они были написаны. Филолог и политический активист Винцук (Валентин) Вячорка (р. 1961) заметил в одном из своих интервью:

Интересный факт: подробности о них [деятелях беларусского возрождения начала XX века] и о политических традициях Беларусской Народной Республики, о жизни нашей эмиграции мы вычитывали между строк пасквильных книжек Алеся Божки, Леонида Прокши и Вацлава Мицкевича. Авторы, не зная и не желая того, давали первичную информацию о «клятых националистах», пробуждали к ним интерес, побуждали нас сосредоточенно слушать голоса на коротких волнах[705].

При этом официальные публикации таких историков, как Николай Улащик (а также таких писателей, как Владимир Короткевич и Василь Быков), постепенно расширяли перспективу «разрешенного» беларусского прошлого и вдохновляли авторов самиздата[706]. Также интеллигенция всеми способами старалась добыть необходимую, но недоступную информацию. Благодаря близкому знакомству с библиотекарем или рекомендации влиятельного научного руководителя молодые ученые могли получить разрешение и проникнуть в закрытые отделы архивов или библиотек. Историк Михаил Ткачев (Мiхась Ткачоў, 1942–1992) вспоминает, как в 1960-х годах был студентом БДУ и получил возможность заниматься средневековой историей города Мстислава (Мсцiслаў) по закрытым архивным материалам. Его научный руководитель, известный, но одиозный интерпретатор беларусской истории Лаврентий Абецедарский (Лаўрэнці Абэцэдарскі, 1916–1975), по протекции обеспечил ему разрешение там поработать[707].

Кроме того, некоторые авторы старались пробиться через цензуру, практикуя то, что можно назвать «критикой на опережение». Если самоцензура вырастала из страха, то критика на опережение зачастую была результатом осознанного решения, попыткой сбить цензора со следа. Такой автор подвергал определенное сочинение детальному критическому разбору, который, однако, предоставлял достоверную информацию о предмете. Так могли появляться критические, но в то же время пробуждающие мысль публикации о несоветской беларусской истории.

Красноречивый пример – книга Владимира Колесника «Звездная песня» («Зорны спеў»), опубликованная в 1975 году[708]. Один из ее подразделов посвящен жизни и творчеству западнобеларусского межвоенного активиста и мыслителя Игната Канчевского (Абдзираловича) и, в частности, его программному эссе «Вечным путем» («Адвечным шляхам»)[709]. Колесник нашел возможность представить Канчевского беларусской публике, написав критическую, но не обличительную статью. Интересно, что имя Канчевского не упоминается в оглавлении книги: автор спрятал его в подразделе главы «Страницы романтизма» («Старонкі рамантызму»)[710]. До этого акта «интеллектуальной контрабанды» ни имя, ни тексты Канчевского не были известны интеллигенции в советской Беларуси (его перепечатали только в 1989 году). Идеи Канчевского, что начали распространяться задолго до публикации его работ, стали мощным импульсом независимого мышления и мотивировали оригинальные дискуссии в среде беларусской интеллигенции.