Экземпляры нелегальных и неподцензурных самиздатовских и тамиздатовских изданий в основном попадали в БССР из Москвы, Ленинграда, Украины, а иногда из Польской Народной Республики (ПНР) и Чехословакии. Трудно оценить точное количество, содержание и степень влияния таких публикаций. Рабочий и активист Михаил Кукобака, самый известный советский диссидент беларусского происхождения, писал, что самиздат лишь в редких случаях проникал в БССР[665]. Однако это замечание относится в первую очередь к политическому самиздату, где границы дозволенного и недозволенного были более отчетливыми, чем в исторических или литературных публикациях, которые составляли основной поток самиздата[666]. С последними беларусская интеллигенция была знакома достаточно хорошо. Юлия Чернявская (Юлія Чарняўская, р. 1962), Юрий Дракохруст (Юры Дракахруст, р. 1960), Сергей Харевский (Сяргей Харэўскі, р. 1967) и другие вспоминают, что у них у всех были друзья, родственники или знакомые в Москве. Благодаря этим личным связям запрещенные или труднодоступные книги передавались из рук в руки[667].
20 июня 1969 года Юрий Андропов, в то время глава КГБ СССР, выступил в ЦК КПСС с докладом, где сообщил о «нездоровых проявлениях» у писателей Василя Быкова и Алексея Карпюка[668]. Помимо прочих нарушений, он упомянул чтение «Крутого маршрута» Евгении Гинзбург.
В то время А. Карпюк занимал должность первого секретаря областного отдела Союза писателей БССР. Он был пламенным коммунистом, непоколебимо верил в возможность улучшения социалистической системы и никогда не упускал случая покритиковать местных функционеров, выходя при этом далеко за рамки того, что представлялось приемлемым партийным боссам. За инакомыслие его в 1972 году сняли с должности и исключили из партии[669].
В те же годы Василь Быков стал главным получателем и распространителем самиздата в кругу друзей. В конце 1960-х и начале 1970-х годов он регулярно публиковался в «Новом мире» и часто ездил в Москву, возвращаясь из этих поездок с неподцензурной литературой[670]. Однажды, заметив, что контроль КГБ за ним усилен, он был вынужден выбросить копии «Крутого маршрута» Е. Гинзбург и писем А. Солженицына в гродненскую реку Городничанку[671]. Показательно, что именно Быков впоследствии оказался тем, кто написал предисловие к первой советской публикации «Крутого маршрута» в 1990 году[672].
Также беларусские интеллектуалы могли обмениваться неподцензурной литературой с интеллигенцией соседних республик – особенно Литвы на севере и Украины на юге. Публикации из стран советского блока тоже проникали сквозь беларусскую границу, но были доступны не всем из-за языкового барьера. Самиздат приходил также из Польской Народной Республики – особенно в бывшую Западную Беларусь, где значительная часть населения знала польский язык. Одним из получателей польского и чешского самиздата в Гродно был А. Карпюк. Борис Клейн, друг Карпюка и Быкова, вспоминает, как в начале 1970-х ему пришлось уничтожить подборку вырезок из чешских газет: он отказался участвовать в антисионистской кампании и должен был принять меры предосторожности, чтобы обезопасить себя и своих друзей[673].
Особого внимания заслуживают контакты между беларусской интеллигенцией и украинскими диссидентами. В обеих республиках передавали из рук в руки и размножали письма и самиздатовскую литературу и собирали деньги в помощь репрессированным[674]. М. Чарнявский упоминает знаменитую статью Ивана Дзюбы «Интернационализм или русификация», где критиковалась национальная политика СССР[675]. Филолог Микола Прашкович, один из преследуемых по делу «Академического кружка», общался с украинской активисткой и литературоведом Зиновией Франко (1925–1991), внучкой украинского писателя Ивана Франко[676]. В 1968 году ее уволили из Института языкознания Украинской академии наук[677] и после регулярных допросов в КГБ вынудили публично покаяться в ежедневной газете «Радянська Украïна» («Советская Украина»).
Многие молодые интеллектуалы провели годы брежневского застоя за интенсивным чтением и дискуссиями в узком кругу друзей. Для большинства из них время действовать пришло только с перестройкой. Перефразируя Р. Хорвата, сам акт чтения литературы, которую можно было бы счесть «антисоветской», уже был признаком инакомыслия[678]. Юрий Дракохруст, сын известного советского поэта Александра Абрамовича Дракохруста (1923–2009), в 1970-х годах учившийся на механико-математическом факультете БДУ, называл себя и своих друзей «кружком диссидентской молодежи». Позже он подтверждал, что чтение книг для них уже было бунтом: они читали все, что могли достать благодаря своим связям с московскими диссидентами[679].
Художественно-литературные тексты циркулировали среди более широкой и разнообразной публики, но их все равно читали и передавали с опаской. Историк и писатель Владимир Орлов (Уладзімір Арлоў, р. 1953) вспоминал, как копировал «Мастера и Маргариту» Михаила Булгакова – для советской интеллигенции это была одна из самых читаемых книг. А также о «сильно замусоленной» копии «Одного дня Ивана Денисовича», которую он хранил под матрасом своей студенческой кровати в 1974 году[680]. Культурный антрополог культуры Юлия Чернявская вспоминает, как в 1970-х регулярно посещала своих друзей в Москве и читала «Воспоминания» Надежды Мандельштам и другой самиздат[681].
Другими популярными, но официально недоступными авторами были, например, Александр Зиновьев, Абдурахман Авторханов и Алексис де Токвиль[682]. Этот набор имен характеризует политические интересы молодежи, которая стремилась понять, как функционируют политические системы разных стран.
Как ни парадоксально, в 1970-х годах «Хроника текущих событий» (ХТС), бюллетень Московской Хельсинкской группы, издававшийся в 1968–1983 годах, а также другие самиздатовские публикации правозащитников из Москвы и Ленинграда среди беларусской интеллигенции широко не распространялись. Информацию о репрессиях и нарушениях свобод в СССР было гораздо проще и, судя по всему, эффективнее передавать на Запад, а не в соседнюю Беларусь. Точно так же события в Минске и других беларусских городах почти не упоминались в ХТС. В то время БССР не была важным центром протеста и диссидентской деятельности. Возможно, правозащитники в Москве также недооценивали важность национального вопроса на периферии. По материалам ХТС и позднейшим публикациям видно, что для большинства российских демократов национальные устремления не составляли отдельной проблемы и виделись как второстепенный вопрос в установлении демократии[683].
Как и во всем СССР, другим важнейшим источником информации и альтернативных точек зрения для беларусской интеллигенции были западные радиопередачи, несмотря на постоянные попытки их заглушить. В связи с практикой глушения радиопередач особый интерес представляет дело Сергея Ханженкова (Сяргей Ханжанкоў, 1942–2016). В знак протеста против ограничения свободы информации в СССР в 1962 году он вместе с группой друзей планировал взорвать радиомачту-глушитель в Минске, официально называвшуюся «Радиостанция № 3». 27 мая 1963 года Ханженков был арестован беларусским КГБ и отдан под суд, а 7 октября 1963-го его приговорили к десяти годам лишения свободы в мордовских лагерях по статьям Уголовного кодекса БССР 67.1 (антисоветская агитация и пропаганда, аналог статьи 58 Уголовного кодекса РСФСР), 65 (саботаж) и 69 (создание или участие в антисоветской организации)[684].
В 1983 году – вероятно, как запоздалая реакция на движение «Солидарность» – ЦК КПБ и Совет Министров выпустили указ «О мерах по защите советских граждан от иностранного радиовещания». В соответствии с ним в 1985 году следовало построить три новые станции глушения в Могилеве, Бресте и Гродно[685]. Но из этого ничего не вышло: строительство даже не началось, а 30 ноября 1988 года глушение прекратилось по всему СССР. Как пишет Р. Хорват, распространение новых технологий связи «подрывало тотальную монополию советской диктатуры в области СМИ» и открывало дорогу гласности:
В годы сталинского террора этот контроль позволял [государству] мобилизовать подданных и манипулировать их восприятием гораздо действеннее, чем когда-либо прежде. В последующие десятилетия баланс сдвинулся в пользу общества[686].
В дневниках и воспоминаниях авторы часто упоминают, как слушали западные радиостанции, такие как RFE/RL[687], «Голос Америки»[688], Радио Швеции, Би-би-си и Радио Люксембурга[689]. Василь Быков вспоминает, как он в первый раз слушал «голоса»: «Тогда же [в конце пятидесятых] довелось услышать и много передач радио „Свобода“ [RFE/RL], Би-би-си, „Голос Америки“. Было очень интересно. И – конечно, страшно»[690].
Правда, информация из западных радиостанций распространялась ограниченно[691]. Кроме того, до интеллигенции не доходили передачи на беларусском языке. В 1974 году об этом писал Зенон Позняк:
Западные передачи на белорусском языке мы почти никогда не слышим. Их глушат особенно яростно и скрупулезно. Все западные передачи на российском (sic!) и польском языках если в том или ином вопросе и касаются нашей родины, то выражают, как правило, точку зрения польских шовинистов или российских (sic!) белогвардейцев. Рассуждения сильно пахнут ладаном или давно известным всем «от моря до моря» патриотизмом[692].
Независимо от того, насколько оценка Позняка была объективной, это его утверждение позволяет сделать вывод, что беларусскоязычные передачи западных радиостанций, самой влиятельной из которых была, конечно, RL/RFE, доходили лишь до очень узкой аудитории в БССР. В то же время те из них, которым удавалось вещать через железный занавес, не сообщали того, что хотела бы услышать национальная интеллигенция: они не подтверждали, что Беларусь и беларусы представляют интерес для западного мира.
Сотрудники беларусской службы RL/RFE в своей переписке подтверждали эту незаинтересованность и безразличие руководства: они жаловались, что ни в руководстве, ни в других национальных службах никто не интересуется национальными проблемами в БССР. А тема доминирования русской культуры и языка в СССР оказалась среди тех тем для дискуссий, на которые выделили эфирное время далеко не сразу[693].
Еще меньше было тех, кто воспринимал полученную информацию как стимул к действию. Когда на Западе начали масштабную кампанию за освобождение Михаила Кукобаки, а западные газеты стали регулярно обсуждать его дело, многие из советских сограждан просто не знали о его существовании[694]. Информация о протестах Кукобаки против советского вторжения в Чехословакию и о его борьбе за права человека также не была широко известна. В июле 1978 года «Немецкая волна» транслировала его статью «Украденная Родина» (см. таблицу 4 в Приложении), где он написал о горькой судьбе своей родной земли и ее самобытной культуры, ослабленной и разрушенной за десятилетия советской национальной политики[695]. Эта статья также была почти неизвестна в советской Беларуси.
Позже диссидент говорил, что те три года, которые он провел в Новополоцкой исправительной колонии № 10 (с 1979 по 1982 год), были тяжелейшими в его жизни[696]. Михаил Кукобака оставался одним из последних политических заключенных в СССР – его освободили в 1989 году.