Как вспоминает Надежда Мандельштам (1899–1980), уже в 1920-х годах рукописные тексты, не допущенные советской цензурой к публикации, активно передавались из одних рук в другие. Так и стихи ее мужа Осипа Мандельштама (1891–1938) переписывались вручную и ходили по рукам среди его друзей[652]. После 1928 года публикация стихов Мандельштама была невозможна, поэтому приходилось распространять их среди друзей[653].
Самиздат имеет глубокие корни в истории России и тех территорий, что на разных исторических этапах входили в ее состав. Когда государство подавляло творческую энергию и свободу самовыражения, те всегда искали обходные пути. Один из ранних примеров – домашняя типография «первого русского интеллигента»[654] Александра Радищева и анонимная публикация его «Путешествия из Петербурга в Москву» 1790 года[655].
Самиздат как распространенное явление и значимая для послевоенной социалистической интеллигенции деятельность возник в середине 1950-х годов в Москве[656]. Первоначально он представлял собой нерегулярные перепечатки недоступных или запрещенных стихотворений и прозаических произведений. Позже сфера нелегальной печати расширилась за счет неофициальных переводов, альманахов и журналов, а также тамиздата, который провозили в Советский Союз как контрабанду[657]. Географический охват самиздата также значительно расширился.
В то же время сам феномен неподцензурной печати на территории Беларуси возник намного раньше самиздата как его более известного советского аналога (его возникновению уделялось внимание во второй главе).
Как тонко подмечают Ф. Лабов и Дж. Кинд-Ковач, для самиздата и тамиздата существует, «кажется, бесконечное число возможных дефиниций» – как и для всякого сложного и многомерного феномена[658]. Поэтому попытка дать самиздату определение неизбежно приводит к дискуссии о его региональных, национальных, идеологических и темпоральных характеристиках.
В советской Беларуси распространение самиздата не приняло форму широкого движения. Возможные причины рассматривались в предыдущих главах, но имеет смысл резюмировать их здесь. Во-первых, беларусская интеллигенция как социальная группа возникла довольно поздно по сравнению с другими национальными группами в Восточной и Центральной Европе. Она едва успела сформироваться к тому времени, как две мировые войны и сталинские репрессии опустошили ее ряды. В результате было радикально подорвано положение интеллигенции как общности, необходимое для организованной коллективной деятельности – в том числе и таких, как создание и распространение неподцензурной литературы.
Во-вторых, будучи западным пограничьем Советского Союза, во время холодной войны советская Беларусь приобрела «стратегическое значение». Все население республики, включая интеллигенцию, подвергалось усиленному идеологическому и политическому контролю.
Еще одна причина маргинального статуса самиздата в БССР довольно типична для всех советских периферий. Западные посольства, международные корреспонденты и иностранные туристы, служившие самыми активными посредниками между Западом и инакомыслящей интеллигенцией, были локализованы в Москве и Ленинграде. Даже консульства «дружественных стран» – таких, как Польша и ГДР, – открылись в Минске с существенным запозданием, в 1971 и 1972 годах (позже, чем в Киеве)[659]. А беларусские города, как правило, не были включены в основные маршруты иностранных туристов в СССР[660]. Поэтому для интеллигенции из национальных республик доступ к «представителям Запада» был затруднен. Соответственно, шансы переправить литературу местного издания контрабандой через железный занавес появлялись редко. Труднее было достучаться до западной публики, интерес которой мог бы обеспечить условную безопасность создателям самиздата и тем самым – возможность продолжать публикации[661]. А западные организации (например, такие, как RFE/RL в Мюнхене) не видели в советской Беларуси приоритетную цель для продвижения демократии и нейтрализации советского влияния.
Наконец, беларусская эмигрантская диаспора была не настолько многочисленной или влиятельной, чтобы в крупных объемах снабжать БССР нелегальной литературой, изданной за границей. Отсутствие объединенной эмигрантской диаспоры отличало Беларусь от советской Украины[662].
При этом беларусская эмигрантская интеллигенция основала ряд периодических изданий: газета «Бацькаўшчына» («Отчизна», 1947–1966), журналы «Запісы БІНіМ» («Записки Беларусского института наук и искусств», основан в 1952 году) и Journal of Belarusian Studies («Журнал беларусских исследований», основан в 1965 году). Однако похоже, что эти издания не имели серьезного влияния на культурный ландшафт советской Беларуси. То же относится и к беларусской службе RFE/RL – ее влияние распространилось лишь позже, в 1980-х годах[663]. По иронии истории по сравнению с межвоенным периодом ситуация оказалась прямо противоположной: железный занавес стал более проницаемым для Запада, а не наоборот. По публикациям эмигрантских интеллектуалов видно, что они обладали весьма обширными, хотя иногда искаженными знаниями об официальном книгоиздании в советской Беларуси и были хорошо знакомы с культурной политикой в БССР, чего нельзя сказать об их восточных коллегах[664].