Жертва сталинских репрессий, поэтесса и активистка Лариса Гениюш (урожденная Миклашевич) родилась в Жлобавцах под Волковыском и происходила из обедневшей семьи мелкой шляхты. После Рижского мира эти земли вошли в состав Второй Польской Республики. В 1928 году Гениюш окончила польскую гимназию в Волковыске.

Как вспоминала сама Лариса Гениюш, с ранней юности ей были присущи сильная беларусская национальная идентичность и обостренное чувство справедливости. Этому, вероятно, способствовали как принадлежность к православной религии (что отличало ее от поляков), так и бесправное положение беларусов в межвоенной Польше. Наблюдая несправедливость и угнетение, Гениюш поставила своей целью быть на стороне слабых и поддерживать беларусский народ и его культуру[590].

В 1937 году вслед за мужем, врачом Янкой Гениюшем, она уехала из Западной Беларуси в Прагу, где участвовала в деятельности правительства БНР в изгнании. В 1948 году ее семью принудительно выслали из Чехословакии, обвинив в антисоветской деятельности и приговорив ее и мужа к двадцати пяти годам лишения свободы. Лариса Гениюш провела семь лет в трудовых лагерях и была частично реабилитирована в 1956-м, на пике процесса десталинизации.

После освобождения (реабилитации они так и не дождались) Лариса и Янка Гениюш поселились в маленьком городе Зельва в Гродненской области, на родине Янки. С тех пор их дом стал местом встреч многих выдающихся деятелей беларусской культуры, которые искали альтернативу советскому обществу и культуре. В гостях у них бывали Максим Танк, Василь Быков, Владимир Короткевич, Данута Бичель (р. 1937), Алексей Карпюк, Алексей Марачкин (р. 1940), Евген Кулик (Яўген Кулік, 1937–2002), Алексей Петкевич (1931–2022), Микола Прашкович (1932–1983), Михаил Чарнявский, Зенон Позняк[591]. Местные власти тоже пристально следили за этим домом, фиксируя все посещения и отслеживая переписку.

Лариса Гениюш активно вставала на защиту беларусского языка и беларусской культуры и вслух высказывала свое несогласие с советским режимом, хотя ей это дорого обходилось. Она редко покидала округу Зельвы, но переписывалась с писателями и соотечественниками по всей Беларуси и за границей[592]. Вместе с мужем они старались снабжать эмигрантов-беларусов в Польше, США и Австралии беларусскими публикациями. Обычно они заранее покупали несколько экземпляров книги или журнала[593], а в своих письмах комментировали тексты и делились наблюдениями[594].

Посредством такой переписки создавалось сообщество или своего рода социальная сеть, участники которой искали альтернативы официальной версии советской истории и возможности поддерживать и развивать беларусскую культуру. В этом сообществе обменивались не только воспоминаниями и идеи, но и материальными объектами – фотографиями, альбомами, автографами и даже традиционными домоткаными коврами (дыванамі)[595].

Союз писателей поддержал публикацию двух маленьких поэтических сборников Ларисы Гениюш «Неводом из Немана» («Невадам з Немана», 1962) и «На чабреце настоено» («На чабары настоена», 1982), а также нескольких детских книг.

Первый сборник вышел в годы хрущевской оттепели. Сам факт публикации уже указывал на существенные изменения в публичном дискурсе. В то же время критики Гениюш по-прежнему опасались «националистического уклона» в ее произведениях. Сборник жестко раскритиковали некоторые члены Союза писателей и сотрудники филологического факультета БДУ, в частности декан Алексей Вовк (Аляксей Воўк, в должности в 1967–1990). По некоторым свидетельствам, Евдокия Лось – талантливая поэтесса, но также ортодоксальная коммунистка – публично сожгла этот сборник[596].

Это не помешало Гениюш критиковать советскую власть и не поколебало ее убеждений. Историк Михаил Чарнявский вспоминает, как летом 1982 года Лариса Гениюш тайно передала ему свои мемуары[597]. Это был машинописный и почти не отредактированный текст, опубликованный отдельной книгой только в 1993 году под заглавием «Исповедь» («Споведзь»)[598]. До того он распространялся в самиздате, как и некоторые стихи поэтессы[599]. Еще 1947 году в Праге, ожидая ареста, она сумела передать другу рукописный сборник своих стихов, написанных в 1945–1947 годах. Впоследствии оригинал нашелся в Лондоне, в Беларусской библиотеке имени Франциска Скорины, и был впервые издан в 1992 году под заглавием «Рукописный сборник»[600].

«Исповедь» – уникальный для советской Беларуси текст, написанный безо всякой самоцензуры и без оглядки на какие-либо контролирующие инстанции. В нее входят воспоминания Ларисы Гениюш о ее юности в межвоенной Польше и о десяти годах жизни в Праге перед Второй мировой войной, во время войны и в первые послевоенные годы. Бо́льшая часть текста, однако, посвящена периоду ее заключения в трудовых лагерях Коми АССР – Инте и Абези[601].

В предисловии к книжной публикации «Исповеди» Михаил Чарнявский отмечает, что почти все авторы мемуаров, писем и автобиографий, написанных в период позднего социализма, были довольно осторожны[602]. Мемуары Гениюш стали исключением: она открыто писала, что не признает советскую власть и считает ее преступной[603]. И даже сравнивала советские преступления со зверствами нацистского режима Гитлера. В начале 1980-х годов подобные сравнения вполне могли стать поводом еще для одного «исправительного» срока:

…А у меня замирало сердце от ужасных предчувствий восточных освенцимов, где вместо печей жгли людей полярные морозы, издевательства охранников, соответствующих своему политическому режиму, непосильный труд, почти полный запрет переписки (писать два раза в год) и четверть века наказания за патриотизм, что для человека было похожим на смерть при жизни…[604]

Ил. 12. Портрет Ларисы Гениюш // Студэнцкая думка. 1989. № 5. С. 5. (FSO. Gs. 161)

Та же аналогия появилась и в ее самиздатовском стихотворении:

«Исповедь» можно и, наверное, нужно сравнить с другим свидетельством о сталинских репрессиях – книгой «Крутой маршрут» историка и журналистки Евгении Гинзбург (1904–1977)[606]. Ее воспоминания – самый известный и признанный образец женской лагерной прозы. Это история пламенной коммунистки, которая жила комфортной жизнью университетского преподавателя и жены секретаря казанской партийной организации Павла Аксенова (1899–1991), была арестована в 1937 году и после двух лет тюрьмы в Ярославле отправлена в трудовые лагеря на Колыме. В 1947-м ее срок закончился, и она смогла покинуть лагерь, но была поражена в правах и жила в Магадане до 1954 года.

До ареста Евгения Гинзбург была глубоко убеждена в справедливости советского строя и даже после долгих лет заключения осталась сторонницей коммунизма. Она писала: «Мы были порождением своего времени, эпохи величайших иллюзий. Мы приходили к коммунизму не низом шахт, серпов и вил. Нет, мы с небес поэзии бросались в коммунизм»[607].

Весьма вероятно, что Лариса Гениюш слышала о мемуарах Гинзбург или даже читала их. Их первая часть была опубликована в тамиздате в 1967 году и стала хорошо известна интеллигенции 1970-х годов. Также вдохновить ее на написание мемуаров мог кто-либо из друзей-интеллектуалов, прочитавший воспоминания Гинзбург, – возможно, это был Микола Канаш (Мікола Канаш, 1926–2006)[608].

В обеих книгах много общего, и в то же время они сильно различаются. В обеих рассказаны индивидуальные истории жизни, любви и страдания, каждая – уникальным стилем и голосом. Их объединяет мысль-лейтмотив: вопреки нечеловеческим условиям человек должен оставаться Человеком. И Гинзбург, и Гениюш смогли изобразить трагическую, но также на удивление поэтичную картину индивидуальных и коллективных испытаний в годы войны и репрессий.

Однако в отличие от Евгении Гинзбург, Лариса Гениюш связывала идеи равенства и прав личности с христианской моралью, а не с коммунистической идеологией. Кроме того, главной опорой при сопротивлении советскому строю, который Гениюш никогда не принимала и от которого не ждала никаких наград, была для нее национальная идентичность.

На страницах «Исповеди» появляется метафора «птицы без гнезд» («птушкі без гнездаў») – она символически противопоставляется названию романа Янки Брыля «Птицы и гнезда» («Птушкі i гнезды»), который был опубликован в 1963 году. Филолог и литературный критик Владимир Колесник (Уладзімір Калеснік, 1922–1994) доказывает, что Брыль, в свою очередь, вдохновлялся часто цитируемым предисловием к Книге Юдифи, написанным беларусским первопечатником Франциском Скориной в 1519 году[609]. Используя метафору птиц и их гнезд, Скорина подчеркивал тягу человека к тому месту, где он родился и вырос, – родившись в Полоцке, он сам сменил затем много мест жительства и был, по сути, кочевым мыслителем. Как пишет Колесник,

Скорина познал эти чувства перелетных птиц, когда ездил учиться в Польшу, Чехию, Италию, когда печатал в чешской Праге свою «Русскую Библию», а потом вез ее на родину[610].

Лариса Гениюш применяет метафору «птицы без гнезд» и к истории своей жизни, и к истории беларусской интеллигенции, гонимой почти всеми властями и толком не понятой народом. Ее также можно прочесть как образ пространственно-временного размежевания национальной интеллигенции и «простого народа». В Беларуси, стране с малочисленной интеллигенцией и всегда сильным иностранным влиянием, это заметно до сих пор.

Наряду с Ларисой Гениюш одной из самых известных национальных поэтесс была Констанция Буйло (настоящее имя – Констанция Калечиц / Канстанцыя Калечыц, 1883–1986).

Первый сборник стихов Буйло вышел еще в 1914 году в Вильне, под редакцией Янки Купалы и с иллюстрациями художника Язепа Драздовича. В 1923 году она уехала из БССР в Москву и уже не вернулась. Затем поэтесса молчала несколько десятилетий[611]. Ее стихи долгое время не публиковались, сама она была поражена в правах как жена «врага народа». Хотя в 1944 году ее наконец приняли в Союз писателей СССР[612], второй сборник ее стихов вышел только в 1950-м – и сразу же был раскритикован в газете «Звязда»[613]. Поэтому кажется удивительным, что в 1960-х и 1970-х годах было напечатано несколько книг Буйло, а в 1968-м ей присвоили звание заслуженного деятеля культуры БССР[614].

Такое внимание к ее поэзии сложно объяснить только либерализацией и частичной реабилитацией репрессированных интеллектуалов. Вероятно, это также был результат осторожного открытия Западу, инициированного Никитой Хрущевым. Литературный критик Людмила Рублевская пишет, что возвращение имени К. Буйло могло быть реакцией на публикации в эмигрантских журналах, где «Советы» обвинялись в невнимании к талантливой беларусской поэтессе[615].

С другой стороны, это могло произойти благодаря уступкам с ее стороны после десятилетий изоляции. В 1953 году Буйло написала пьесу «Колхоз „Заря“» («Калгас „Зара“»), полную восхвалений Сталина (хотя ее публикация оказалась запоздалой)[616]. В 1968 году Максим Танк и Иван Шамякин поздравили поэтессу с семидесятипятилетием, и она надлежащим образом ответила благодарностью «партии, правительству и беларусскому народу»[617]. В отличие от Ларисы Гениюш, Буйло не смогла противостоять пристальному вниманию партии.

Лариса Гениюш так и не вписалась в рамки советского представления об интеллигенции. Рожденная на периферии Российской империи, росшая и учившаяся во Второй Польской Республике, имевшая чехословацкое гражданство, она была и патриоткой Беларуси, и человеком пограничья. Эта маргинальность, способность жизнь вне системы позволяла ей не ходить по тонкому льду между правдой и конформизмом, где пребывали многие представители институционализированной интеллигенции. Также ни ее поэзия, ни «Исповедь» не совпадают с линией беларусского возрождения начала XX века, потому что там нет жалоб на отчуждение беларусской нации и культуры. Напротив, источником ее вдохновения были разнообразие крестьянского быта и богатая крестьянская культура, духовная и материальная.

В конце 1970-х годов, с приходом нового поколения, а позже с перестройкой Михаила Горбачева, идеи, что сначала вызревали в узких кругах, получили более широкое распространение. Интерес Гениюш к традиционной крестьянской культуре, так же как и историческая проза Короткевича, предвосхитили подъем молодежных движений 1980-х годов и оказали на них существенное влияние.