Владимир Короткевич (Уладзімір Караткевіч, 1930–1984) вошел в беларусскую советскую литературу в конце 1950-х годов. Он родился в восточнобеларусском городе Орша и провел годы войны в эвакуации в Рязанской и Пермской областях. В 1949–1954 годах изучал русскую филологию в Киевском государственном университете им. Тараса Шевченко, а в начале 1960-х учился на Высших литературных и драматургических курсах им. Максима Горького в Москве. Студенческие годы в Киеве пришлись на период резких политических перемен в Советском Союзе. Свежие впечатления от процесса десталинизации и хрущевской оттепели, которую он наблюдал, будучи погруженным в среду украинского студенчества, Короткевич описал в своей первой повести «В снегах дремлет весна» («У снягах драмае вясна», 1957)[551]. Заглавие этой повести напоминает знаменитую «Оттепель» Ильи Эренбурга, однако в отличие от последней ее опубликовали только в перестройку (и после смерти автора), в 1989 году.

В своих стихах и исторической прозе Владимир Короткевич романтизировал беларусское прошлое – возможно, потому, что в детстве и юности долгое время жил вдали от родины и был оторван от актуальной ситуации в Беларуси. Его первыми историческими произведениями стали роман «Леониды не возвратятся к Земле» («Леаніды не вернуцца да зямлі», впервые опубликованный под заглавием «Нельзя забыть / «Нельга забыць» в 1962 году) и повесть «Дикая охота короля Стаха» («Дзікае паляванне караля Стаха», написанная в 1950–1958 годах и впервые опубликованная в 1964-м). Роман впервые вышел отдельной книгой на беларусском языке в 1982-м, повесть – в 1989 году, через десять лет после ее экранизации «Беларусьфильмом» и переводов на болгарский (1981), эстонский (1983), немецкий (1985) и латышский (1985) языки[552].

Вернувшись из Москвы в Беларусь, Короткевич полностью посвятил себя литературе. В отличие от многих других беларусских интеллектуалов, сочетавших творческую или научную работу со службой в официальных издательствах, журналах или административных органах, он оставался в стороне от советской писательской иерархии. Вследствие этого постоянно страдал от отсутствия денег и необходимых удобств. Особенно тяжело ему приходилось в конце 1960-х и до середины 1970-х, пока книги не начали приносить существенный доход. С другой стороны, Владимир Короткевич обладал определенной свободой самовыражения и поведения, так как не испытывал давления и дисциплинирующего влияния трудового коллектива и профсоюза[553].

Как и многие другие советские литераторы, он много пил. Алкоголь хотя бы иллюзорно освобождал от контроля и даровал чувство свободы, необходимое для художественного самовыражения[554].

Дружеские встречи и празднования были немыслимы без употребления алкоголя. Его совместное распитие способствовало тому, что люди собирались в тесных кружках, где все присутствующие были «свои люди» и где разговоры могли вестись на любую тему. В этом круге беларусских писателей любили повторять шутливую фразу Григория Березкина: «Мало гарэлки, хлопцы»[555]. Когда алкоголя было достаточно, чтобы приглушить страх, осторожность и самоцензуру, человек мог наконец почувствовать себя свободным.

В 1965 году Владимир Короткевич впервые опубликовал сокращенную версию романа «Колосья под серпом твоим» («Каласы пад сярпом тваім») в журнале «Полымя»[556]. В нем изображалась жизнь беларусского дворянства и крестьянства накануне Январского восстания 1863–1864 годов в Беларуси, прежде всего в ее восточной части – Могилевской губернии или Приднепровье. Автор уже обращался к истории этого восстания в прежних сочинениях, в том числе и в романе «Нельзя забыть», но «Колосья под серпом твоим», с его точки зрения, должны были стать (и действительно стали) амбициозной романтической сагой о былых временах, о славе и утратах беларусского народа. Жизнь в западных губерниях Российской империи, наверное, никогда не была такой, как описано у Короткевича, но именно такой истории автор желал современной ему Беларуси и беларусам.

Главный герой романа – выходец из богатой дворянской семьи Алесь Залеский, вымышленный персонаж. По мере развития сюжета он заводит друзей и становится собратом по оружию Кастуся Калиновского, реальной исторической личности, вождя «красной» повстанческой группы на землях современной Беларуси и Литвы[557]. Короткевич был очарован личностью Калиновского, и в основном благодаря его сочинениям последний снова вошел в пантеон национальных героев Беларуси.

Через амбивалентное отношение к фигуре Калиновского в советской исторической политике хорошо видна размытость границ между инакомыслием и официозом. Официальная советская историография освещала его деятельность в основном положительно[558]. Но в то же время полностью замалчивала ряд фактов, таких как нелюбовь к российскому самодержавию, очевидная и в его «Мужицкой правде», и в «Письмах из-под виселицы». Используя в своих произведениях формально «разрешенную» фигуру Кастуся Калиновского, Короткевич наполнял ее новым смыслом, создавая для Беларуси фундаментально иную, неконвенциональную историческую мифологию. Рудольф А. Марк в своей статье о национальном движении беларусов ставит под сомнение значение Калиновского и подпольной газеты «Мужицкая правда» для ранней концептуализации национальной идеи: их влияние не было заметно в конце XIX – начале XX века. Тем не менее это влияние стало отчетливо заметным в 1920-х годах и с тех пор только нарастало – хоть и волнообразно из-за репрессий и войны[559].

Поскольку сокращенная журнальная публикация считалась пробной, Владимир Короткевич попытался издать роман отдельной книгой, что позволило бы расширить читательскую аудиторию. Эти попытки совпали с поворотом в советской внутренней политике и заняли у писателя несколько лет.

Советская критика обнаружила в романе отход от принципов социалистического реализма и искажение исторической правды. Короткевич изобразил освободительную борьбу беларусской шляхты, но не бедного и угнетенного беларусского крестьянства – а именно последнее было в центре внимания официальной советской историографии[560]. Короткевича ругали и в республиканской прессе, где его постоянным оппонентом выступал литературный критик Яков Герцович (Якаў Герцовіч, 1910–1976)[561], и в закрытых рецензиях. В одной из таких рецензий, которую в ноябре 1965 года написал для издательства «Мастацкая літаратура» критик Максим Лужанин, отмечено: «Показ беларусской деревни, бедной, из-за которой и для которой понадобилось восстание, – первое, о чем должна быть авторская забота»[562].

Максим Лужанин – видный критик и автор 1960-х годов – в 1930-х прошел через сталинские репрессии. Как член поэтического объединения «Узвышша» он был обвинен в «национал-демократизме» и в 1933 году арестован. Его сослали в Мариинск Кемеровской области, откуда он вернулся через несколько месяцев. Лужанина реабилитировали в 1956 году, но еще в 1944-м он начал работать в газете «Звязда», официальном органе Центрального комитета КПБ, и с тех пор сделал блестящую карьеру типичного советского литератора[563].

Несмотря на конформизм, Максим Лужанин обладал и талантом, и литературным вкусом. Он признал литературное качество романа Короткевича и сделал ценные замечания о его стиле и языке. Но композиция романа, характер описания событий перед Январским восстанием на беларусских территориях и, в первую очередь, исторический романтизм автора – все это, по мнению критика, требовало серьезной переработки[564]. Похоже, что Лужанин колебался между симпатией к автору (он был одним из трех поручителей, которые выступили за принятие Владимира Короткевича в Союз писателей Беларуси в 1957 году) и желанием продемонстрировать свою верность социалистическому реализму[565].

Однако именно «недостатки», перечисленные критиком, отличали это произведение от других продуктов беларусской советской литературы. Героическая и полная приключений жизнь шляхты захватывала писателя, а за ним и читателей. Кроме того, роман демонстрировал привлекательность беларусской культуры и языка, что потенциально несло угрозу обвинений в «беларусском национализме».

Борьба за «Колосья под серпом твоим», в которую вступили также друзья и коллеги Короткевича, тянулась больше двух лет и заставила автора отложить написание третьей части романа (она так и не была закончена)[566]. В 1968 году роман наконец вышел и стал новой вехой в беларусской исторической прозе.

Трудности ждали и публикацию перевода на русский язык. В 1969 году Короткевич послал роман в издательство «Советский писатель». По просьбе автора его неизменная переводчица и языковед Валентина Щедрина перевела роман, и в 1972-м он был готов к публикации. Однако в рецензии от 22 января 1973 года известный советский историк Петр Зайончковский заявил, что книгу нужно полностью переписать, потому что она не соответствует историческим фактам[567]. После долгих размышлений В. Короткевич и В. Щедрина попросили написать рецензию беларуса, видного московского историка Николая Улащика (Мікалай Улашчык, 1906–1986)[568].

Улащик не сомневался, что необходимо писать и печатать литературные произведения о прошлом Беларуси. В своем отзыве он выразил озабоченность тем, что в 1973 году, через сто десять лет после Январского восстания и пятьдесят с лишним лет после установления советской власти в Беларуси, такие произведения «практически отсутствуют» в русской исторической прозе и исторических исследованиях[569]. Поэтому Улащик призвал опубликовать этот роман и похвалил Короткевича за интерес к одному из малоизученных периодов беларусской истории.

После положительной рецензии Улащика книгу в 1974 году наконец опубликовали[570]. Как это часто бывало, публикация русского перевода стимулировала появление новых изданий на беларусском языке. Однако в отличие от главных произведений других видных беларусских литераторов – Ивана Мележа, Василя Быкова и даже таких конвенциональных авторов, как Иван Шамякин или Иван Чигринов (Іван Чыгрынаў), – «Колосья под серпом твоим» на другие языки не переводились и не были особенно известны ни в соседних социалистических странах, ни тем более на Западе.

Та же судьба постигла второй крупный роман Владимира Короткевича «Хрыстос прызямліўся ў Гародні» («Христос приземлился в Гродно»)[571]. В 1966 году в журнале «Нёман» сначала опубликовали его перевод на русский язык, выполненный Наумом Кисликом. Отдельной книгой на беларусском он вышел только через шесть лет[572]. В течение изучаемого периода этот роман был еще переведен только на чешский язык. Перевод Вацлава Жидлицкого (1931–2002) – доктора славянской филологии в Карловом университете в Праге и друга многих беларусских литераторов – вышел отдельной книгой в Праге в 1979 году[573]. Публикации в странах социалистического блока обычно спонсировало государство. Отсутствие переводов может указывать на то, что Отдел идеологии и пропаганды ЦК КПБ относился к Владимиру Короткевичу и его книгам с подозрением.

Еще раньше, в 1965 году, Короткевич написал сценарий «Христос приземлился в Гродно». Студия «Беларусьфильм» начала производство, в процессе изменив название фильма на «Житие и вознесение Юрася Братчика» (1967). Режиссером был Владимир Бычков (1929–2004)[574]. Уже в 1967 году Короткевич заявил, что режиссерский замысел противоречит авторскому и фильм больше не «его». В это же время он начинал работать над одноименным романом. Несмотря на значительные изменения в первоначальном сценарии, фильм так и не был выпущен в широкий прокат. Лишь ненадолго его показали «третьим экраном» (небольшим количеством фильмокопий). 30 апреля 1971 года ХТС сообщила, что фильм (ошибочно названный «Вторым пришествием Христа») запрещен наряду с фильмами Андрея Тарковского и Андрона Кончаловского – редкий случай, когда события, связанные с БССР, отразились в русском демократическом издании[575].

Роман «Христос приземлился в Гродно» считается шедевром Короткевича, как и «Колосья под серпом твоим». Автор снова обратился к дореволюционной истории беларусских территорий, на этот раз к беларусскому «золотому веку» – XVI столетию. По сюжету бывший школяр, батлейщик и мелкий мошенник Юрась Братчик прибывает в старый беларусский город Гродно (Городню), выдавая себя за Мессию, а свою актерскую труппу – за апостолов. Ранее живший в свое удовольствие, он сталкивается со страданиями народа, давно ожидающего чуда, и переживает личную трансформацию, постепенно перевоплощаясь в народного защитника и Христа. Перевоплощение, конечно, понимается не как трансформация тела и духа, а как прогресс разума и моральности.

В этом романе Владимир Короткевич уделяет основное внимание простому народу – крестьянам и особенно свободным горожанам: ремесленникам, школярам, строителям, – наделяя их активностью (agency), которую часто отрицала официальная историография[576]. Юрась Братчик, городненский Христос, служит только катализатором, высвобождающим волю народа к свободе, равенству и лучшей жизни. Ему противостоит духовенство всех конфессий и власть имущие. Эта картина мира кажется типично соцреалистической, но она разрушается по мере развития сюжета, и в повествовании возникают мотивы «вольнодумства».

Первый и самый очевидный – критика властей, их методов и способов властвования. Общественный уклад средневекового Гродно слишком напоминает бюрократическую организацию советского общества, хотя, возможно, больше относится к недавнему сталинскому прошлому, чем к современным автору 1960-м. В изображении автора репрессии, казни, тотальный контроль и подавление инакомыслия в XVI веке выглядят как метафора сталинизма[577].

Второй мотив связан с Библией и религиозной литературой – по книге видно, что автор внимательно их читал. Близкий друг автора поэт Рыгор Бородулин вспоминал, что уже в 1950-х годах Короткевич часто носил с собой Библию и читал ее, не скрываясь: «По тем временам это было почти вызовом не только руководящей и направляющей [Коммунистической партии], но и всему обществу»[578].

В одном из своих последних больших произведений, историческом детективе «Чорны замак Альшанскі» («Черный замок Ольшанский», опубликован в 1978 году), Короткевич не только переосмыслил прошлое, но и вообразил альтернативную реальность и будущее (советской) Беларуси, изображая «лучшую» из возможных ее версий[579]. В этом романе легенды прошлого переплетаются с историей Второй мировой войны и современными автору событиями. В определенном смысле Короткевич предвосхитил литературные тенденции начала XXI века – эпохи «возвращения утопий», как выразился критик Петро Васюченко (Пятро Васючэнка, 1959–2019)[580].

В воображаемой Беларуси Короткевича национальные сущности и явления не сливались и не исчезали, но процветали и обогащали друг друга, а история была не просто платформой для будущих достижений (линейных и прогрессивных), а синтезом различных временных пластов. Хотя «Чорны замак Альшанскі» не задумывался как утопия, он явно содержит утопические элементы. Короткевич тщательно создавал материальный мир своей воображаемой Беларуси и противопоставлял его как социалистической аскетичности, так и западному потребительству. Его персонажи хорошо одеваются и обладают отменным вкусом, выбирая простые и функциональные, но качественные товары и продукты – зачастую произведенные местными мастерами традиционных ремесел. В этом смысле рациональное потребление противопоставлялось советскому ригоризму. Положительные герои отдают предпочтения местным ремесленным изделиям и одежде – не только ради сохранения традиций, но и как знаку собственной идентичности.

Видимо, два его детективных произведения казались более безопасными, в связи с чем они более широко распространялись и завоевали популярность. Одноименные экранизации, вышедшие на «Беларусьфильме», – «Дикая охота короля Стаха» (1979, режиссер Василь Рубинчик) и «Черный замок Ольшанский» (1984, режиссер Михаил Пташук) – подкрепили успех этих книг. Правда, хотя Короткевич сам написал сценарии к обоим фильмом, результат его не удовлетворил[581].

Несмотря на угрозы и нападки со стороны критики, в 1960-х и особенно 1970–1980-х годах Владимир Короткевич стал одним из самых популярных и читаемых авторов БССР. В письме украинскому историческому романисту Роману Иванычуку он писал: «Начали печатать мой психологический детектив [„Черный замок Ольшанский“]. Я мог бы похвалиться, на черном рынке номер журнала „Маладосць“ [где был опубликован роман] – пятьдесят рублей»[582].

И это при том, что в 1970-е годы минимальная зарплата составляла 70 рублей, а обычное литературное издание стоило от нескольких копеек до нескольких рублей в зависимости от формата и качества (например, стоимость одного номера «Нового мира» в 1979 году составляла 70 копеек). Такого в беларусской литературе не было со времен Маскима Горецкого и авторов «Узвышша»[583].

Короткевич обращался к дореволюционной истории Беларуси и живописал ее как насыщенную событиями и увлекательную. Он отлично понимал значение истории и исторической прозы для формирования национальной идентичности. В 1980 году в своем дневнике писатель сформулировал национальную идею, которая могла бы привести к общественному согласию и культурному развитию Беларуси. И снова она не совпадала с советской:

Без исторического романа, исторической литературы вообще не может пробудиться нация, потому что нет нации без ощущения историзма, без спокойной гордости собой и просто самоуважения, без веры в то, что есть она, непреходящая, постоянная, вечная ценность вечного человечества, и по всем этим причинам должна жить, жить деятельно и благородно, зная себя в дурном и великом[584].

Судя по множеству рассказов и воспоминаний друзей Владимира Короткевича, он критически относился к обществу, к которому принадлежал, и не боялся высказывать свое несогласие. В то же время он принимал социалистическую систему и скорее стремился к ее перестройке, нежели боролся за ее уничтожение: он полагал, что эволюция, основанная на творческих усилиях индивидов, лучше открытого протеста и революции[585].

В 1970-х годах советская интеллигенция начала повсеместно интересоваться фольклором и историческим культурным наследием. В Беларуси в последнее десятилетие советского режима фольклорные традиции все еще были живы, а сельское население все еще было их естественным носителем[586]. В этот период ученые из Института истории и Института истории искусства, этнографии и фольклора АН БССР провели ряд экспедиций по Беларуси. По материалам этих исследований был создан Музей древнебеларусской культуры (Музей старажытнай беларускай культуры, 1979) и издано семитомное «Собрание памятников истории и культуры Беларуси» (1984–1987)[587]. Короткевич и его жена Валентина, сотрудница Института истории, были активными участниками этих экспедиций по БССР.

Еще одна публикация, которую стоит упомянуть в контексте нонконформизма и альтернативной беларусской исторической прозы, – книга-эссе о прошлом и настоящем Беларуси под названием «Зямля пад белымі крыламі» («Земля под белыми крыльями»)[588]. Эта книга была обращена к послевоенному поколению молодых советских украинцев, которые, как обнаружил Короткевич, знали мало о соседней Беларуси (в то время – советской Беларуси)[589]. Пятью годами позже, в 1977-м, Короткевич опубликовал беларусскую версию книги, поскольку, как оказалось, и молодым беларусам также требовалось введение в историю своей страны. Короткевич достиг своей цели настолько успешно, что эта книга стала альтернативным учебником по истории Беларуси для советского и нескольких постсоветских поколений беларусской молодежи.