Изгнаннику

Не ветер в спину дует, —

Он носит край угнетенный

С собою.

Василь Быков – автор, чья военная проза хорошо известна в Беларуси и за ее пределами. В этой главе меня прежде всего интересует Быков как публичный интеллектуал, а также его место в советской культуре и в беларусском обществе. Эта позиция Быкова постепенно формировалась как раз в период позднего социализма. В связи с этим содержание и роль быковского литературного творчества будут рассматриваться с перспективы его влияния на культурный и политический ландшафт позднесоветской Беларуси.

Карьера Василя Быкова как автора военной прозы началась сравнительно поздно, в 1950-х. В 1956 году Быков, в то время журналист и редактор литературного отдела газеты «Гродненская правда», опубликовал в журнале «Маладосць» свой первый рассказ «Потеря» («Страта»)[506]. Публикация этого произведения побудила его продолжить писать, а талант начинающего писателя отметили редакторы журнала «Маладосць» Алексей Кулаковский (Аляксей Кулакоўскі, 1913–1986) и Георгий Щербатов (Георгій Шчарбатаў, 1919–1957)[507].

Следующей его значительной работой стала повесть «Последний солдат» («Апошні баец»). На этот раз процесс публикации не был гладким: «Маладосць» затянула с ответом и в конце концов отвергла повесть. Быков послал исправленную и сокращенную версию в журнал «Чырвоная змена», где ее и опубликовали в марте и апреле 1958 года.

Через несколько месяцев главный редактор журнала «Маладосць» Алексей Кулаковский лишился должности. В сентябрьском номере он опубликовал свою повесть «Дабрасельцы»[508]. Почти сразу его обвинили в искажении советской действительности[509]. Автор описал, как тяжело трудятся советские колхозники под руководством продажного и жестокого председателя. Кулаковский критиковал отдельные случаи злоупотребления властью, и это было смело, хотя и не затрагивало основ советской сельской экономики: в повести коррумпированного председателя в Дабрасельцах в конце концов сменил другой, достойный и справедливый.

Эта повесть вовсе не была сознательным актом инакомыслия, как иногда пишут беларусские исследователи, – скорее, это была попытка своевременно отреагировать на перемены, привнесенные в СССР оттепельной десталинизацией. Тем не менее редакция поспешила отмежеваться от своего (теперь уже бывшего) главного редактора. В сентябре того же года повесть Кулаковского была раскритикована в передовице как тенденциозная, написанная на основе «выдуманных ситуаций» и проявляющая неуважение к человеку. Редколлегия признала свою ошибку и пообещала впредь публиковать только «высокоидейные и высокохудожественные произведения, которые помогут партии воспитать советскую молодежь бодрой, смелой, готовой преодолевать любые трудности в борьбе за коммунизм»[510]. В 1959 году повесть «Дабрасельцы» перепечатало беларусское эмигрантское издательство в Мюнхене[511], что только осложнило положение автора и судьбу его произведений в БССР.

Ил. 10. Мюнхенское издание повести А. Кулаковского «Дабрасельцы», 1959 год. Источник: Коллекция Фонда им. П. Кречевского, Нью Йорк. Фото: Т. Островская

Ранее Алексей Кулаковский уже сталкивался с трудностями при публикации, но из-за обвинений прямо противоположного характера. В 1953 году он редактировал мемуары Героя Советского Союза Василия Козлова (1903–1967). Они были изданы в Москве, а публикация в БССР, готовившаяся уже после смерти Сталина, была отменена.

Скорее всего, по невнимательности (а может, и по незнанию) Кулаковский пропустил восхваления Сталина, вместо того чтобы заклеймить культ личности. Этот факт истолковали как отход от партийной линии[512]. За короткий период между смертью Сталина и XX съездом партии официальная идеология претерпевала изменения, но не все авторы имели достаточное чутье, чтобы быстро среагировать и подправить свои произведения должным образом.

До 1965 года Кулаковский сталкивался и с другими трудностями при публикации своих рассказов и повестей[513]. Из его писем видно, что он был склонен принимать поправки редакторов и цензурных органов, а не отказываться от публикации. Но в своих решениях он также старался следовать и моральным принципам. В письме переводчику Павлу Кобзаревскому (псевдоним Фавия Гордона, 1909–1970) Кулаковский писал:

Эти времена плоховато себя чувствую, потому что делаю то, что претит совести: режу сам себя, удаляю находки, детали и вставляю демагогию, декларативные протезы. Вынужден как-нибудь выходить из положения…[514]

Василь Быков и его друг, писатель и коммунист Алексей Карпюк (1920–1992), были впечатлены правдивым и достоверным описанием тяжелой жизни беларусских крестьян в «Дабрасельцах» и нанесли визит Кулаковскому, чтобы подбодрить его и поддержать. Однако тот, как с горечью вспоминал позже Быков, стал отрицать какую-либо ценность своей книги и назвал ее «ошибочной»[515].

Этот короткий визит, запомнившийся Быкову, обнаружил гигантский разрыв между двумя поколениями советских беларусских литераторов. Быкова удивляла невнятная позиция Кулаковского, странная для известного в то время писателя и редактора. А страсть, с которой автор осуждал свое произведение, его младших коллег поразила. Однако поведение Алексея Кулаковского можно объяснить страхом преследований, который продолжал довлеть над теми, кто пережил годы репрессий[516].

Кулаковский родился за год до начала Первой мировой войны и хорошо помнил страшную атмосферу сталинских лет в БССР, когда писатель или журналист имели мало шансов избежать репрессий. Этот опыт объединял старшее поколение беларусских литераторов, но и отделял его представителей друг от друга, потому что каждый выживший автор мог быть среди тех, кто в 1930-х годах доносили на своих коллег[517]. И в 1960-х эти страх и недоверие все еще витали в воздухе. То, что для Быкова и Карпюка было уже неприемлемо, определяло образ жизни старшего поколения. Авторы оттепельного поколения больше доверяли друг другу и отстаивали право писателя изображать реальность такой, как она есть.

Василь Быков достаточно рано принял решение рассказать правду о Великой Отечественной – Второй мировой войне. Однако его терзали постоянные сомнения, он не переставал вопрошать о моральной и эстетической ценности своего творчества, и решение продолжить писать и публиковаться далось ему нелегко[518]. В 1957 году в письме поэтессе Евдокии Лось он все еще размышлял: «Но знаете, писать так, как у нас принято, не хочется, а написать по-своему – одно из двух: либо не напечатают, либо потом раскритикуют»[519].

После уступок цензорам и редакторам Быков остался совершенно недоволен опубликованной версией повести «Последний солдат» – не в последнюю очередь потому, что сюжет был вымышленным. Тогда, объяснял позднее Быков, он понял, что «про войну выдумывать нельзя, потому что нельзя лгать. Война слишком серьезное для этого дело»[520].

Следующую повесть – «Журавлиный крик» («Жураўліны крык», 1959) – литературоведы позже охарактеризовали как переходную. Она также вызвала много споров среди критиков-современников. С одной стороны, ее необычный сюжет и правдивая манера письма производили сильное впечатление. С другой стороны, героический пафос войны омрачал ее несчастливый конец (все протагонисты погибли)[521]. Первый тираж книги составил 6000 экземпляров, что было очень скромной цифрой по сравнению с масштабом изданий в СССР и БССР[522].

Несмотря на настороженное отношение властей к прозе Быкова, в том же 1959 году его приняли в Союз писателей БССР[523]. К середине 1960-х Василь Быков уже выработал свой литературный стиль. Он полностью погружался в потери и трагедии отдельных людей и рассказывал о самой сути войны – так, как видел ее сам.

Судя по мемуарам современников, в те же годы писатель стал видной общественной фигурой и признанным интеллектуалом. Он регулярно публично выступал в школах и училищах и приобрел широкую популярность среди гродненских учащихся[524].

Игорь Дедков и другие советские литературные критики считали произведения Василя Быкова частью более широкого явления – «лейтенантской прозы». К советской военной литературе «второй волны», как ее еще называли, принадлежали книги Юрия Бондарева (1924–2020), Георгия Бакланова (1923–2009), Константина Воробьева (1919–1975), Юрия Гончарова (1923–2013)[525]. С первыми двумя писателями Быкова связывала долгая и прочная дружба. Авторы «первой волны», к которым принадлежал, например, Константин Симонов, а в беларусской литературе – Аркадий Кулешов (Аркадзь Куляшоў, 1914–1974), также лично участвовали в войне. Однако в «лейтенантской прозе» на место долгих размышлений пришли непосредственные впечатления, а героизация войны сменилась описанием ее трагической повседневности.

Одна из самых известных повестей Быкова – «Мертвым не больно» («Мертвым не баліць») – была опубликована на языке оригинала в журнале «Маладосць» в 1965 году[526]. В следующем, 1966 году ее перевели на русский и опубликовали в «Новом мире» (см. таблицу 1 в Приложении)[527]. Всесоюзная и республиканская пресса обрушилась на повесть с такой критикой, что ее не переиздавали до 1984 года[528].

В письме Вылчеву 1968 года Быков, обычно сдержанный и осторожный в своей переписке, едко иронизировал над идеологизированностью советского литературного поля, как будто бы классики марксизма-ленинизма знали правду о войне лучше, чем ее непосредственные участники. Как видно из письма, Быков также четко осознает несовпадение своего представления о литературе с границами дозволенного в советской военной прозе:

В последней своей повести [я] малость допустил идейный перекос, неправильно изобразил солдат и офицеров, очернил героизм. Как ни стараюсь, все как-то не получается. Не знаю, что и делать. Видно, придется оставить перо да основательно засесть за марксистско-ленинскую философию. Там надеюсь найти многие ответы на вопросы, связанные с минувшей войной, которую, оказывается, знаю недостаточно[529].

Ил. 11. Письмо Василя Быкова Георгию Вылчеву с автопортретом Быкова. 20 февраля 1964 года. Источник: FSO. 01–242, Kostezky

В тексте повести авторский нарратив прерывается короткими вставками: «Праўда» или «Гэта была праўда». Донесение до читателя правды и пронизывающей сложности войны, а позднее – и всей беларусской истории первой половины двадцатого века стали для Быкова смыслом литературной деятельности. Раз определив ее для себя, он следовал этой установке на протяжении последующих десятилетий.

В автобиографии «Долгая дорога домой» («Доўгая дарога дадому», 2002) Василь Быков яснее всего выразил эту жажду правды, которая была так принципиально важна и для него, и для части его поколения[530]. Правда в литературе была тем важнее, что ее не хватало в жизни. Между представлениями интеллигенции, официальными декларациями и повседневной реальностью существовал радикальный разрыв. Парадоксальным образом советская идеология тоже часто апеллировала к правде, но ее правда, как точно заметил Быков, была совсем другой: «Нас призывали писать правду, но далеко не каждая правда дозволялась в литературе, а только такая, которая служила власти»[531].

В позднесоветский период апелляция к правде стала кодом, объединявшим интеллектуалов разных национальных республик. Красноречивый пример – открытка, посланная Быкову от редакции «Нового мира» и лично Александра Твардовского на 1 мая 1969 года, в разгар антибыковской кампании в советской прессе. «Все минется, а правда останется»[532], – лаконично написал на ней Твардовский.

Василь Быков был не единственным, кто стремился рассказать правду о войне, какой бы неприглядной она ни была. Однако он стал одним из немногих представителей национальной интеллигенции в СССР, чья проза оказалась универсальной и понятной всем – как внутри страны, так и за ее пределами.

Хотя русская культура значительно повлияла на беларусскую советскую интеллигенцию, понятие правды имело и свое национальное измерение. Отмеченную С. Ушакиным преемственность моральной позиции советской и русской интеллигенции XIX века можно лишь с осторожностью относить к беларусской. Дореволюционная национальная интеллигенция на окраинах Российской империи также искала правду. Поиски правды были лейтмотивом зарождающейся беларусской интеллигенции конца XIX столетия, начиная с «Мужицкой правды» – газеты под редакцией революционера К. Калиновского, издаваемой в 1862–1863 годах. И для Калиновского, и для активистов национального движения, таких как Франтишек Багушевич (Францішак Багушэвіч, 1840–1900), «правда» означала справедливость, равенство и освобождение – прежде всего социальное и национальное[533]. В отличие от довольно абстрактного понятия «истинность», значимого для русской интеллигенции, «правда» воплощала конкретные притязания беларусов – в первую очередь на землю, на образование и на человеческое достоинство.

Глубокое понимание Быковым «национального» и умение его выразить завоевали ему писательский и личный авторитет среди беларусской интеллигенции[534]. Хотя он был подлинно советским писателем и в его повестях действуют люди самых разных национальностей, именно история беларусской деревни, судьбы и характеры ее жителей задают важнейший контекст его произведений. Критик Игорь Дедков писал о том, насколько для быковских героев важна довоенная жизнь: «Предвоенное никуда не исчезло, оно живет в людях, оно сказывается на их действиях, обнаруживается в обстоятельствах, участвует в войне»[535].

Эти слова можно отнести и к самому Василю Быкову и его творчеству. Детство и отрочество писателя прошли в беларусской деревне, во время разгара сталинской коллективизации, голода и репрессий в отношении крестьянства. Этот опыт определил тематическую направленность его литературы в той же мере, что и опыт участия в войне.

Примечательно, что и советские критики, и западные журналы, и эмигранты восхищались интернационализмом быковской прозы, тогда как ее глубочайшая укорененность в беларусской деревне оставалась им будто невидимой[536]. Как советский писатель Быков, вероятно, чаще других выходил за границы национальной литературы, но все же оставался внутри нее[537]. Объяснением здесь может послужить перевернутая формула советской национальной культуры: быковская проза оставалась национальной по содержанию, а по форме ей удавалось вписываться в рамки советской литературы. Поэтому она была понятна читателям от Камчатки до Бреста, воспитанным на идеях интернационализма. И одновременно его проза сочеталась с гуманистической направленностью лучших образцов мировой литературы – от классической до созданной его современниками.

Начиная с партизанских повестей, таких как «Сотников» (1970), Быков вписывал в конкретный контекст беларусской деревни такие универсальные темы, как моральный выбор, ценность человеческой личности и бедствия войны[538]. В начале 1980-х годов он продолжил эту тему в романе «Знак беды» («Знак бяды», 1982), посвященном жизни жителей беларусской деревни под нацистской оккупацией[539].

Повесть «Сотников» в переводе на русский язык сначала вышла в «Новом мире» в 1970 году. Как раз во время ее подготовки к печати Твардовского сместили с должности, и независимая линия журнала была пресечена (см. таблицу 1 в Приложении). В тот момент Быков встал перед непростым выбором, который позже не давал ему ни минуты покоя: он мог отказаться от публикации в «Новом мире» и тем самым выказать протест против разгона его редакции, но все же решил опубликовать повесть[540]. По иронии судьбы Быков оказался в ситуации, отдаленно напоминающей те, что описывал в своих романах.

В 1978–1982 годах в издательстве «Мастацкая літаратура» вышел четырехтомник произведений Василя Быкова, изданием которого было отмечено присвоение ему звания народного писателя БССР. Издательство, которым руководил известный писатель и переводчик Михаил Дубянецкий (Міхась Дубянецкі, 1927–1990), приступило к подготовке публикации повести «Мертвым не больно». Решение о публикации принималось несколько месяцев – этот вопрос неоднократно обсуждался в идеологических отделах ЦК КПСС в Москве и в Беларуси.

В 1984 году Быкову исполнилось шестьдесят лет, и ему вручили редкую для беларусского писателя награду – звезду Героя Социалистического Труда. Среди примерно семидесяти интеллектуалов, о которых говорится в нашей книге, только двое – Петрусь Бровка и Максим Танк – имели ту же награду (см. таблицу 5 в Приложении). В том же году наконец опубликовали повесть «Мертвым не больно».

Как заметил М. Дубянецкий в своем дневнике, в 1980-х годах власти боялись внимания и дискуссий по другую сторону железного занавеса. Будучи коммунистом и в то же время знатоком и ценителем беларусской культуры, он быстро уловил это слабое место системы и четко знал, на что акцентировать внимание в официальных сообщениях. В своем выступлении по случаю публикации Дубянецкий объявлял:

Этим изданием [четырехтомного собрания сочинений] мы раз и навсегда прекратили разные спекуляции зарубежных наших оппонентов, будто бы у знаменитого Быкова есть запрещенные в его стране произведения[541].

На Западе произведения Василя Быкова действительно вызывали большой интерес. Также он привлекал немало внимания как общественный деятель, на что указывают исследовательские материалы и отчеты RFE/RL[542]. Уже в 1966 году о повести «Мертвым не больно» стала писать западная пресса. Также широко обсуждалось публичное выступление Быкова на V съезде Союза писателей Беларуси[543]. В 1969 году вышел его роман о партизанах «Круглянский мост» – сначала в журнале «Полымя» (в феврале), затем в «Новом мире» (в марте), а в июле того же года RL выпустило его подробный разбор[544]. Как еще в 1994 году замечал литературовед Вилли Байц, литературная деятельность Василя Быкова, Алеся Адамовича и других авторов предвосхитила перестройку и подготовила к ней общество[545].

В то же время Быков сравнительно редко давал интервью и выступал с публичными заявлениями. Более того, он не считал себя политической фигурой до тех пор, пока перестройка и гласность не набрали силу. Центральная пресса стала активно брать у Быкова интервью после вручения ему Ленинской премии в июне 1986 года за роман «Знак беды». Это была уже перестроечная премия, раньше Быков вряд ли мог бы на ее претендовать. И советская, и зарубежная пресса называет его в это время одним из наиболее влиятельных советских писателей. В то же время он начинает выступать с публицистикой в национальной и всесоюзной центральной прессе, считая своим долгом защищать нарождающуюся демократию[546]. В этих интервью Быков обращается к важным для него темам: он говорит о правдивости как основном требовании к литературе, суть при этом заключается «в полнейшей преданности осознанной истине»[547] (как сказал о Быкове его коллега Юрий Бондарев – к 1993 году его идеологический противник). Тогда же возникают и новые темы.

Быков стал одним из первых, кто открыто заговорил о сталинизме и коллективизации как о причинах, подтолкнувших крестьянство к «коллаборации» во время Второй мировой войны. Этот мотив занимает центральное место и в «Знаке беды». Однако когда трагедия коллективизации начинает обсуждаться в советской прессе, это выводит общественную дискуссию совсем на иной уровень. Интервью Быкова «Литературной газете» от 14 мая 1986 года, где он обсуждает эту тему, было воспринято как смелый шаг и знаковый момент, свидетельствующий о реальных переменах в советском обществе и советской литературе.

В интервью 1989 года Быков объяснил свой выбор так:

Есть в нашей жизни события и явления, на которые невозможно не откликнуться. У нас в Белоруссии таких проблем самого разного свойства великое множество – начиная от экологических, культурных, духовных. Тем более что они годами не решались, да и теперь иной раз делаются попытки их не решать, оставить все так, как есть, как было со времен Сталина. Поэтому естественно, что мне трудно удержать себя в некоей «башне из слоновой кости»[548].

Несмотря на перестройку и гласность, заявления Быкова (которые он зачастую делал совместно со своим другом Алесем Адамовичем или при его поддержке) критиковались в республиканской прессе[549]. Так, например, нападкам подверглось открытое письмо Быкова, Адамовича, Светланы Алексиевич и некоторых других беларусских интеллектуалов, выступающих против антисемитских высказываний в республиканской прессе и попыток исключить из беларусской культуры наследие Марка Шагала[550]. До 1991 года ведущие беларусские издания, все еще зависимые от прихотей КПБ, продолжали обвинять Быкова и его коллег-нонконформистов в искажении правды о войне и в очернении деятельности беларусской компартии.