Уникальной, но и по-своему характерной является также биография переводчика и журналиста Валентина Та́раса (Валянцін Тарас, 1930–2012), жившего и работавшего на перекрестке культур, языков и идеологий. Он родился в смешанной польско-русско-еврейской семье. В детстве говорил с бабушкой по-польски, с родителями по-русски, а с соседскими детьми, играя на улицах довоенного Минска, – по-беларусски. В юности Та́рас был очарован русской культурой и русским языком, который в основном использовал в повседневной жизни. В поздние годы он перешел на беларусский. На протяжении всей жизни оба языка – и русский, и беларусский – имели для него большое значение.
В 1950-х годах, окончив факультет журналистики БДУ, Валентин Та́рас стал редактором литературного отдела беларусскоязычной газеты «Звязда», органа ЦК КПБ. В 1964–1968 годах был литературным редактором русскоязычного ежемесячника «Нёман». Он одинаково хорошо владел русским и беларусским, что было нетипично для поколения 1960-х. Та́рас был талантливым переводчиком на русский язык и буквально участвовал в диалоге русской и беларусской культур[500].
В биографии Та́раса отразилась вся сложность его эпохи: в 1940-х годах он был партизаном и пламенно верил в советскую идеологию, в 1950-х стал скептичным беспартийным редактором главной газеты КПБ, а к концу 1960-х превратился в безработного интеллектуала-диссидента.
После 1968 года сочинения Валентина Та́раса отвергали все журналы и издательства БССР, хотя его партизанские романы и переводы продолжали публиковать в Москве[501]. Как хорошо видно из этого примера, выбор между инакомыслием и конформизмом не был ни легким, ни прямолинейным. Когда Та́рас размышлял, вступить ли ему в партию, как того требовала должность редактора главного печатного органа КПБ, его друзья реагировали по-разному[502]. Реплика Алеся Адамовича, одного из его близких друзей, помогла принять решение, которое впоследствии оказалось верным: «Собираешься и дальше ехать на телеге сомнительного компромисса, сидеть на двух стульях? Так не бывает! Или – или!»[503]
Однако большинство так или иначе шло именно по пути парадоксального компромисса. С одной стороны, они, по словам Алексея Юрчака, жили внутри системы «весьма реальных человеческих ценностей, этики, дружеских отношений и творческих возможностей, которые предоставляла им реальность социализма – зачастую вопреки прокламированным целям государства», – и не представляли себя вне этой системы[504].
С другой стороны, они критически относились к институтам государства, бюрократии и ограничениям свободы. Но так или иначе поддерживали устойчивость системы. Как члены Союза писателей они официально публиковались, пользовались возможностью путешествовать, поправляли здоровье в государственных санаториях. Их сочинения переводили благодаря неформальным связям, которые складывались за кулисами официальных писательских организаций.
Здесь стоит вспомнить обсуждавшуюся во введении интерпретацию классификации интеллектуалов Антонио Грамши, о которой упоминал Сергей Ушакин. Советская интеллигенция сочетала в себе и традиционные, и органические черты, но их сосуществование ни в коей мере не было мирным. Оно постепенно создавало напряжение, которое в конце концов спровоцировало крах всей системы.