Границы, куда ни глянь – границы…

Глушится слово и звук.

Типичной чертой интеллигенции позднесоветского периода была амбивалентность. Один из таких примеров – биография народного поэта (1968) и Героя Социалистического Труда (1974) Максима Танка (настоящее имя – Евгений Иванович Скурко / Яўген Іванавіч Скурко). В 1963–1971 годах он был членом ЦК КПБ и председателем Верховного Совета БССР. В 1969–1971 годах – делегатом Верховного Совета СССР. В 1960–1980-х – председателем правления Союза писателей Беларуси (1967–1990) и секретарем Союза писателей СССР (1966–1986). Это лишь немногие из тех высоких официальных должностей, которые занимал Максим Танк[486].

Он родился и получил образование в Западной Беларуси, что была тогда частью Второй Польской Республики, и в межвоенный период вступил в Коммунистическую партию (КПЗБ). Политическую деятельность начал, еще будучи школьником: участвовал в забастовках против закрытия беларусской гимназии в Радашковичах и Пушкинской гимназии в Вильно, где учился в то время. В 1932 году нелегально издал первый и единственный номер журнала «Часопіс для ўсіх» («Журнал для всех»), после чего был арестован и заключен в печально известную тюрьму Лукишки в Вильно. До 1935 года Максим Танк неоднократно попадал под суд[487]. Как своими стихами, так и политическими акциями он боролся против притеснений беларусов польскими властями и за объединение обеих частей Беларуси под советской властью[488].

После присоединения Западной Беларуси к БССР поэту удалось избежать советских репрессий, жертвами которых стали многие коммунисты Западной Беларуси, а также получить назначения на высшие номенклатурные должности, что было уникальным для литературного работника из Западной Беларуси[489].

Несмотря на зачастую несправедливые и жестокие меры Второй Польской Республики против беларусского населения в целом и против Максима Танка лично, он сохранял увлеченность польской культурой, ценил ее и популяризировал. К тому же в 1958–1991 годах Танк возглавлял Комитет советско-польской дружбы – официальную структуру, которая тем не менее открывала возможности для неформального обмена между представителями разных культур[490]. Как пишет автор и мемуарист Адам Глобус (псевдоним Владимира Адамчика – Уладзімір Адамчык, р. 1958), «польская культура, возможно, больше других повлияла на его [Танка] поэтический дар»[491].

Подобная открытость интеграции в разные культурные контексты была типична для беларусской советской интеллигенции в целом. Кроме того, что в этой среде по-настоящему были важны дружба и персональные связи: часто именно благодаря им организовались международные встречи, циркулировали письма, публиковались переводы с языка на язык.

Столь же амбивалентны были партийная деятельность Максима Танка и его стихи. Как образно описывает эту трансформацию Адам Глобус, «из пламенного виленского коммуниста Женика Максим Танк превратился в партноменклатурного чиновника Евгения Ивановича»[492].

В эссе «Энiгма» («Загадка») литературный критик Сергей Дубавец ищет ответ на вопрос, почему один из самых прославленных беларусских поэтов, талант которого сравним с талантом Янки Купалы и Максима Богдановича, создал так много стихотворных од Сталину. Как пишет Дубавец, сталинистские стихи Максима Танка не создают ощущения, будто они писались под давлением, и производят не меньшее впечатление, чем другие[493]. Кроме того, Танк никогда публично не высказывал сожалений о написанном при Сталине и не заявлял, будто бы его стихи были неискренними[494]. Благодаря им он достиг в иерархии советской бюрократии столь видного положения, что с его высоты мог помогать диссидентам и гонимым авторам.

Хотя при необходимости Максим Танк высказывал мнения, ожидаемые от члена КПБ, он множество раз помогал жертвам гонений, критики и цензуры, в частности защищал инакомыслящую поэтессу Ларису Гениюш. Из ее писем известно, что тот посетил ее лично и содействовал публикации сборника стихотворений. Гениюш, бывшая узница сталинских лагерей, очень уважала Танка и искренне ценила его поэзию[495].

В 1969 году Александр Твардовский, в то время главный редактор «Нового мира», в письме Василю Быкову делился своим мнением о Максиме Танке по случаю назначения последнего секретарем Правления СПБ. Мнение Твардовского в целом было положительным[496]. Он был, кажется, удивлен, как искренне беларусский поэт говорил о себе. Для партийного аппаратчика на такой должности он производил нетипично приятное впечатление. От советских функционеров обычно не ждали ни красноречия, ни ума. Редактор «Нового мира» считал, что Максим Танк не принадлежит к лиге «правоверных» бюрократов и будет действовать иначе, чем его предшественник поэт Петрусь Бровка, которого Твардовский обозвал «благополучным пустобрехом»[497].

Хотя в «Новом мире» при Твардовском печатали мало беларусских авторов, Максим Танк был одним из их числа (см. таблицу 1 в Приложении).

Василь Быков также хорошо относился к новому руководителю Союза писателей. В письме болгарскому писателю и переводчику Георгию Вылчеву (р. 1926) он писал: «Пленум прошел хорошо – быстро и единогласно – Бровка ушел, Первым секретарем избран Максим Танк, который произнес первую свою речь, в целом понравившуюся всем»[498]. Но в то же время в письме от 10 июня 1967 года он отмечал, что на съезде Союза писателей СССР Танк выступил с речью «правильной во всех отношениях»[499]. В этот раз в словах и оценке Быкова скорее сквозила ирония, «правильность» здесь означала умение сказать именно то, чего ожидали от занимающего руководящую должность.