XXVII съезд КПСС, который состоялся 25 февраля – 6 марта 1986 года, повлек за собой изменения в советском обществе. Новоизбранный генеральный секретарь ЦК КПСС Михаил Горбачев высказал намерение провести беспрецедентные реформы в экономической, социальной и интеллектуальной жизни СССР. Новая партийная программа получила ожидаемую поддержку среди граждан советского государства. В то же время позиции партийного руководства по отношению к перестройке разделились, а некоторые местные руководители коммунистической партии стали сопротивляться демократическим переменам, хотя и поддерживали их формально.
Этой тактики придерживались первые секретари ЦК КПБ в советской Беларуси Николай Слюньков (Мікалай Слюнькоў, 1929–2022, занимал эту должность в 1983–1987 годах) и Ефрем Соколов (Яфрэм Сакалоў, 1926–2022, был первым секретарем в 1987–1990 годах)[447]. Они и их близкое окружение колебались между необходимостью следовать инструкциям из центра и желанием притормозить или минимизировать реальные перемены в БССР, действуя по принципу «поживем – увидим», как охарактеризовал его беларусский политолог Андрей Казакевич[448].
Подобные колебания происходили и в руководстве беларусского Союза писателей, председателем которого до 1990 года оставался Максим Танк, а первым секретарем правления – Нил Гилевич. Например, в более либеральном еженедельнике «ЛiМ» с середины 1987 года разгорелись дискуссии о судьбе беларусского языка, в то время как редакция журнала «Полымя» занимала более консервативную и осторожную позицию[449].
Импульс перестройки захватил в БССР таких интеллектуалов, как Василь Быков, Алесь Адамович, Василь Яковенко (Васіль Якавенка, 1936–2018), Владимир Дамашевич (Уладзімір Дамашэвіч, 1928–2014), Зенон Позняк и Сергей Дубавец – все они были активными участниками дискуссий в центральной, а затем республиканской прессе. Среди главных тем были тревожащее состояние беларусского языка и культуры, необходимость десталинизации, а также критика консервативности беларусского партийного аппарата. Чуть позже темой горячего обсуждения стала и экологическая обстановка в республике.
Страницы для дискуссий по актуальным проблемам политики и культуры предоставляли влиятельные московские издания «Литературная газета», «Московские новости» и «Огонек», а также минские: «ЛiМ» и, несколько позже, «Чырвоная змена».
Одновременно в БССР стали появляться группы и объединения интеллектуалов. Они могли быть временными, когда требовались совместные действия для немедленных акций протеста, или же нацеливались на долгосрочное коллективное влияние на общество. Последние привлекали в основном молодежь – третье поколение советской беларусской интеллигенции (см. таблицу 5 в Приложении). Представители этого поколения родились в конце 1950-х – начале 1960-х годов, и в начале перестройки им было по двадцать-тридцать лет. По понятным причинам это была самая активная и готовая к решительным действиям часть интеллигенции.
Те, кто в последние двадцать лет открыто или в самиздате выступали с критикой советского общества, достаточно быстро увидели в перестройке возможности донести важные для интеллигенции вопросы до широкой аудитории.
15 декабря 1986 года двадцать восемь беларусских интеллектуалов, среди которых было двадцать шесть мужчин и две женщины, обратились к Михаилу Горбачеву с открытым письмом, где высказали тревогу по поводу состояния беларусского языка и «духовного вымирания» беларусского народа[450]. Большинство подписавших письмо (четырнадцать человек) были людьми из литературного мира – писатели, поэты, редакторы. Также его подписали пять историков, четыре художника, две актрисы, один композитор, один философ и один кандидат педагогических наук. Среди подписей стояли имена Василя Быкова, Янки Брыля, Евгения Кулика, Алеся Рязанова, Стефании Станюты, Рыгора Бородулина, Вячеслава Адамчика и Максима Лужанина. Хотя беларусские интеллектуалы обращались к Генеральному секретарю ЦК КПСС, ни один из них не сослался на свое членство в партии – они перечислили только свои награды в области искусства и науки. Высшей из наград было звание народного поэта, писателя или артиста – его носили пятеро подписантов. Тринадцать человек, в основном литераторы, имели какую-либо другую государственную награду (или несколько).
В 1987 году письмо Горбачеву перевела и опубликовала под названием «Письмо двадцати восьми» Ассоциация беларусов Великобритании[451]. Название, данное публикаторами, отсылало к другим знаменитым обращениям интеллигенции к властям, в частности к «Письму двадцати пяти» (1966)[452].
Публикация этого письма, как и «Письма двадцати восьми» на Западе прежде всего была направлена против устоявшейся репутации БССР как самой спокойной и «самой социалистической» из республик. Однако можно рассматривать ее и как попытку включить беларусское культурное сопротивление в историю советского диссидентства. И все же вряд ли можно трактовать эту попытку как полностью удачную: она побуждала к сравнению и приводила к выводу, что такое сравнение – не в пользу беларусов.
Даже если можно было порадоваться тому, что беларусская интеллигенция наконец будто очнулась от долгой спячки, это пробуждение могло показаться коротким и запоздалым. Такое понимание беларусского опыта сопротивления соответствовало логике холодной войны (а она все еще продолжалась), согласно которой это открытое письмо национальной интеллигенции к власти рассматривалось только через призму идеи «догоняющего диссидентства»[453].
С другой стороны, по ряду причин это открытое письмо Горбачеву было для позднесоветской Беларуси все же экстраординарной акцией.
Во-первых, оно указывает на рост интенсивности коммуникации между беларусской советской интеллигенцией и эмигрантским сообществом. Всего за шесть месяцев до того Алесь Адамович писал Горбачеву в тщетной попытке открыть правду о подлинном масштабе чернобыльской катастрофы, призывая того вмешаться[454]. Как известно, под «Письмом двадцати восьми» он не подписался – скорее всего потому, что физически не находился в это время в Минске. Важное обращение Адамовича не привлекло такого большого внимания и не распространилось так же быстро, как само «Письмо двадцати восьми», – ни в СССР, ни тем более за его границами[455]. Тот факт, что последнее было быстро напечатано в эмигрантском издании, говорит о том, что подписавшиеся, скорее всего, или сами передали его беларусской диаспоре, или это сделал кто-то из их близкого круга. В любом случае, как показывает растущее число тамиздатовских публикаций (см. таблицу 4 в Приложении), именно в этот период значительно расширился обмен информацией между Минском, Лондоном и Нью-Йорком.
Во-вторых, коллективное обращение к Горбачеву, появившееся почти сразу после начала перестройки, подтверждает, что национальный вопрос обсуждался в среде советской беларусской интеллигенции еще до того, как сверху были инициированы перемены в политической жизни. Сами подписавшиеся формулировали это так:
В последнее время как реакция на такое положение [вытеснение беларусского языка из всех сфер общественной жизни в послевоенный период] наблюдается заметный рост национального самосознания. Это в свою очередь вызывает отрицательную реакцию со стороны бюрократии. Лиц, которые пользуются родным языком, нередко автоматически зачисляют в «националисты». Поэтому даже просто последовательное пользование беларусским языком требует определенного гражданского мужества[456].
Хотя «национализм» все еще оставался бранным словом и для центральных властей, сам «национальный вопрос» все же был приемлем в оболочке ленинской национальной политики. Но для республиканской администрации даже такая аргументация не была достаточно сильной, чтобы преодолеть страх и неприязнь к национальным культуре и языку[457].
В 1970-х годах руководство КПБ позволяло себе личные контакты с интеллигенцией и даже дорожило ими, но после гибели Петра Машерова они уже не были такими тесными. В 1986 году ушел в отставку и Александр Кузьмин, долго работавший секретарем по идеологии и заслуживший доверие интеллигенции. На этом уровне личных отношений – «вообще-то нельзя, но для вас сделаем исключение» – можно было решить много наболевших вопросов.
В конце 1980-х ведущую позицию в отношениях между партией и интеллигенцией занял Иван Антонович, в то время заведующий отделом культуры ЦК КПБ. Хотя и блестяще образованный, Антонович не понимал (или не хотел понимать) устремлений национальной интеллигенции. Как свидетельствуют его высказывания и дальнейшая карьера, всесоюзные перспективы привлекали его больше, чем республиканские[458].
Михаил Горбачев представлял собой иной тип руководителя, чем беларусская партийная номенклатура: он был доступнее и, как ожидалось, достаточно умен, чтобы отделять заботу о национальной культуре от радикального национализма.
В-третьих, в отличие от прежних протестных писем, в «Письме двадцати восьми» не только выражалось недовольство – его авторы предлагали большой список мер по возрождению беларусской культуры, охватывавших все сферы общественной жизни в Беларуси, что было довольно нетипично[459].
Авторы письма выступали за переход на родной язык в повседневном и научном общении. Они предлагали сделать беларусский язык обязательным в общественных и государственных организациях, в дошкольных, средних и высших учебных заведениях, а также организовать музеи, издательства и несколько журналов на беларусском языке.
Очевидно, что эта программа требовала окончательной и бесповоротной беларусизации смело и слишком преждевременно (тем более что национальный подъем в СССР только начинался). Несмотря на расплывчатые ссылки на ленинскую национальную политику, она не оставляла места другим языкам в БССР. Эти требования интеллигенции были и наивными, и трудновыполнимыми, и, вероятно, слишком специфичными в деталях, а потому – без глубокого понимания местного контекста – малопонятными Горбачеву. Авторы письма указывали, что нужно сделать, но не отвечали на вопрос – как.
Критика языковой и культурной политики в СССР будет проходить красной нитью через сотни коллективных и личных обращений на протяжении всей перестройки и в первые годы независимости[460]. Уже 4 июня 1987 года появится еще одно письмо беларусской интеллигенции в адрес М. Горбачева – «Письмо 134-х», которое дальше будет пытаться донести в публичное пространство вопрос о критическом состоянии беларусского языка[461].
Эти обращения свидетельствовали о существенных изменениях в среде интеллигенции, которая теперь могла не только обсуждать национальные вопросы в узких кругах, но и обращаться с ними к руководству Советского Союза, вынуждая его принимать меры.
Некоторые меры все же были предприняты, по крайней мере были сделаны шаги в этом направлении. 12 января 1987 года в БССР начала работать комиссия ЦК КПСС, которая должна была выяснить состояние национального языка и национальной культуры. Как вспоминает Змитер Санько, один из инициаторов первого письма в адрес М. Горбачева, местные партийные руководители со своей стороны сделали все, чтобы доказать ошибочность заявлений интеллигенции[462].
По иронии истории Михаил Горбачев вспомнил «Письмо двадцати восьми» в интервью Украинскому телевидению 8 декабря 1991 года – в тот самый день, когда были подписаны Беловежские соглашения и СССР перестал существовать:
Знаете, когда из Беларуси ко мне обратились с письмом 25 [sic!][463] выдающихся деятелей культуры, заявляя, что гибнет белорусский язык, я горой встал на защиту. Стоял за то, чтобы этот вопрос нашел отражение в решениях государственных органов. В одной беседе сказал однажды, что народ – это Божье явление, творение, и никто не вправе лишать его языка, его облика, черт…[464]
Запоздало отвечая на обращение беларусской интеллигенции, Горбачев в очередной раз попытался найти аргументы в пользу сохранения Союза. Этот пример должен был подвердить искренность намерений центрального партийного руководства мирно решить «национальный вопрос». При этом Горбачев и Политбюро осознали его важность только во второй половине периода перестройки. Серьезные попытки обеспечить более широкую автономию национальностей начали предпринимать только тогда, когда возникла ощутимая угроза самому существованию СССР. Как и почти во всех национальных республиках, для беларусскоязычных интеллектуалов (количество которых тогда стремительно росло) упадок языка и культуры был главной причиной их недоверия к КПСС и к СССР как многонациональному государству. В результате именно интеллигенция гораздо сильнее склонялась к требованиям независимости, чем общество в целом.
На XIX партийной конференции, проходившей с 27 июня по 1 июля 1988 года, Горбачев инициировал конституционную реформу, согласно которой был учрежден новый законодательный орган власти – Съезд народных депутатов СССР. Весной 1989 года в СССР прошли первые частично свободные выборы, а с 25 мая по 9 июня в Москве состоялся съезд. Он был отмечен жаркими дебатами, преимущественно среди интеллигенции, о текущих процессах в Советском Союзе и о перспективах на будущее.
Советскую Беларусь на съезде представляли 94 народных депутата из 2500 (Украину – 262, РСФСР – 902, собственно Москву – 167 депутатов)[465]. Алесь Адамович, один из народных избранников, произнес речь о насильственном разгоне митинга в Минске в День дзядов 30 октября 1988 года – первого массового шествия, организованного интеллигенцией (одним из организаторов был будущий нобелевский лауреат Алесь Беляцкий). Адамович говорил об этих событиях как о предвестниках трагедии в Тбилиси весной 1989 года, когда демонстрация была подавлена с помощью армии и двадцать человек, включая троих детей, погибли[466]. Осенью 1988 года в Минске обошлось без фатальных последствий, однако чрезмерная реакция минских властей на мирный протест была понята интеллигенцией как намек на обратимость демократических изменений и подтвердила необходимость за них бороться.
Как показывает этот обзор, разные круги интеллигенции выработали свои ответы на то, что происходило в 1968 году в Советском Союзе, в социалистическом блоке и во всем мире, а также на события второй половины 1960-х – начала 1970-х в целом. В советской Беларуси (и других национальных республиках) такой реакцией стало пристальное внимание к национальному языку и национальной культуре, которое выходило за рамки официальной политики национальностей, а иногда и противоречило ей. Это альтернативное понимание культуры оформилось в самиздате, но в то же время и в официально публикуемой литературе, просачиваясь сквозь плотную сеть советской цензуры. За следующие двадцать лет оно оформилось в общую платформу, на которой в самом конце 1988 года консолидировалась беларусская интеллигенция. Тогда была основана первая политическая организация – «Мартиролог Беларуси» (вначале она называлась «Комитет 58. Беларусское общественное историко-просветительское объединение памяти жертв сталинизма»). Эта организация ставила перед собой цель «содействовать выявлению полной и правдивой картины массовых убийств, репрессий и террора в Беларуси»[467]. Довольно скоро оно преобразовалось в политическую партию – Беларусский народный фронт за перестройку «Возрождение» («Адраджэнне»), чья программа предполагала политическую борьбу за демократию[468].
В период перестройки усилился интерес интеллектуалов и интеллигенции к католицизму и православию. В 1989–1990 годах в БССР выходила неподцензурная газета «Праваслаўная думка» («Православная мысль»), обращавшаяся к беларусской молодежи на национальном языке[469]. Других привлекала идея восстановления греко-католической (униатской) церкви, которая представлялась объединяющей силой беларусской нации. В 1990 году группа молодых интеллектуалов основала журнал «Уния», орган беларусской униатской молодежи[470]. Стоит упомянуть, что, в отличие от других изданий, немалую долю в ассоциации греко-католической молодежи составляли женщины-интеллектуалки, такие как будущий теолог Ирина Дубянецкая (Ірына Дубянецкая, р. 1964) и библеистка Каралина Мацкевич (Караліна Мацкевіч, р. 1966).
Проблеме реабилитации религии в Беларуси серьезное внимание уделял БНФ – в его политической программе 1989 года вера названа источником духовного возрождения народа[471]. Не менее важно, что эта партия считала религию частью беларусского исторического наследия, которое следовало восстановить.
Таким образом, в последний советский период в БССР, как и во всем Советском Союзе, религиозное мировоззрение стало признаком освобождения от советского прошлого, а новые политические силы и отдельные интеллектуалы пытались укрепить национальную консолидацию призывами к «духовному возрождению».
Именно в это время переводчик и журналист Валентин Та́рас написал стихотворение «Прага свабоды» («Жажда свободы»), строки из которого взяты эпиграфом к этой главе. Название было игрой слов: «прага» по-беларусски означает и «город Прага», и «жажда». В конце 1988 года Пражская весна наконец пришла в Беларусь, хотя ей пришлось столкнуться с сильным сопротивлением государственного аппарата.