В истории диссидентских движений начало 1970-х годов печально известно гонениями на инакомыслящую интеллигенцию. Государство вернуло себе контроль над журналом «Новый мир», заставив уйти в отставку его редактора-подвижника Александра Твардовского. КГБ давило на влиятельный самиздатовский правозащитный бюллетень «Хроника текущих событий» (ХТС): его издателей регулярно обыскивали, арестовывали и выносили им приговоры. Выпуск бюллетеня в 1973 году приостановился. Другими знаковыми событиями стали пропагандистская кампания против Андрея Сахарова, а также исключение Александра Солженицына из Союза писателей и его принудительная высылка из СССР в 1974 году.

Массовые гонения, обыски и процессы против нонконформистской национальной интеллигенции происходили и по всей советской Украине[406].

Тот же период был весьма неспокойным и для инакомыслящих в БССР, хотя это в меньшей степени привлекало внимание современников. В 1972 году в Минске был убит художник-диссидент Левон Борозна (Лявон Баразна, 1929–1972). Обстоятельства его смерти позволяли предположить, что убийство было политическим[407]. Борозна, беларусскоязычный нонконформист и широко известный энтузиаст сохранения исторического наследия, уже протестовал против сноса улицы Немига (Няміга), единственной уцелевшей части старого Минска, в центральной «Правде»[408] и активно участвовал в публичной историографической дискуссии, развернувшейся в АН БССР во второй половине 1960-х[409]. Коллеги и друзья Борозны считали, что он планировал и другие протестные акции.

В сентябре 1970 года ХТС сообщила об убийстве школьника Вячеслава Максакова в Минске. Появились сведения, что он распространял (или только намеревался распространять) листовки с требованием демократических свобод. Эта смерть вызвала открытый протест его одноклассников, которые требовали свободы печати и слова. Когда протестовавших молодых людей разгоняла милиция, они кричали: «Это вам не Чехословакия!»[410]

В 1974 году КГБ БССР возбудил дело против «Академического кружка». В результате из беларусской Академии наук были уволены языковед Алесь Каврус (Алесь Каўрус), геолог Виктор Лапуть (Віктар Лапуць), искусствовед Степан Мисько (Сцяпан Місько), археолог Михаил Чарнявский (Міхась Чарняўскі), историк литературы Микола Прашкович (Мікола Прашковіч), а несколько позже – и историк искусства Зенон Позняк[411]. Работу также потерял редактор Беларусской советской энциклопедии Валентин Рабкевич (Валянцін Рабкевіч).

Однако в БССР идеологический и культурный нонконформизм распространялся и укреплялся – несмотря на точечные репрессии и параллельно с тем, как Петр Машеров возносил хвалы «величайшему русскому народу»[412].

На уровне союзных республик, таких как БССР, противостояние власти и интеллигенции было наиболее заметным в отношении национальной и культурной политики советского государства. В этот период она становится объектом все более решительной критики (открытой и завуалированной) со стороны национальной интеллигенции, несмотря на то что именно советский проект модерности создал первоначальные интеллектуальные предпосылки и возможности для такой критики[413]. Парадоксальным образом период «брежневского застоя» был одним из наиболее плодотворных в деятельности беларусского поколения 1960-х, временем расцвета официальной беларусской культуры. Официальной – не в смысле созданной по приказу или с одобрения Отдела агитации и пропаганды ЦК КПСС, а той, что создавалась преимущественно членами государственных творческих союзов (Союза беларусских писателей и Беларусского союза художников) и распространялась через издания государственных издательств.

Писатели и творческие работники в целом, безусловно, пользовались значительными символическими и материальными ресурсами государства, которое, в свою очередь, нуждалось в интеллигенции для поддержания и распространения своей власти. В то же время расцвет беларусской культуры под эгидой советского государства не означал, что содержание и интонация публикуемых произведений всегда совпадали с официальным видением культуры или что их публикация не вызывала препятствий и противодействия. Официальная беларусская культура в этот период оказывается удивительно разнообразной, и многие ее проявления – намеренно или нет – оказываются на грани дозволенного. Социолог Елена Гапова, применяя идею Анри Лефевра, пишет о появлении в культуре поздней БССР альтернативных идей и параллельного пространства, которые «легитимизировали несоциалистическое историческое сознание» и создавали «национальное пространство за пределами (beyond) социализма».[414] В свою очередь, я бы хотела обратить внимание на своеобразную диалогичность, взаимодополняемость официального и неофициального дискурсивных полей, характерную для беларусской (а скорее всего, и любой другой национальной) культуры периода позднего социализма.

Взлет и упадок движения «Солидарность» в Польше и новая волна репрессий против диссидентов в Москве и Ленинграде привели, по словам Александра Даниэля, к «фактическому разгрому диссидентского движения»[415]. По его мнению, причиной этого провала были не только репрессии, но и сокращение диссидентской деятельности в начале 1980-х годов. Это особенно справедливо для правозащитного движения: новые люди приходили редко, и «убыль стала превышать прибыль»[416].

Подъем «Солидарности» и введение военного положения в Польше в декабре 1981 года беларусской интеллигенцией также обсуждались – хотя и не так интенсивно, как Пражская весна[417]. Возможно, причина в том, что базовая идея «Солидарности» – национальное единство поверх социальных барьеров, укрепляющее связь между интеллигенцией и рабочими, – не нашла достаточного отзыва в среде беларусской интеллигенции. Интеллигенция, оторванная от деревни в результате промышленного бума и урбанизации, держалась за свою элитарность и привилегированное положение. Более широкие ее круги только начали увлекаться возрождением беларусской культуры и языка[418]. В то же время идея беларусского возрождения оставалась элитистской и непонятной большинству советских беларусов, которые совсем недавно освободились от «деревенского» беларусского языка и «провинциальной» культуры.

Но и тут были свои исключения. В самый разгар «Солидарности» в Варшаве находится беларусский литературовед и автор (на тот момент анонимного) самиздатского «Письма русскому другу» Алексей Кавко. В 1977 году его направляют на работу в советское посольство в Варшаве, где он отвечает за культурные контакты и официально представляет Союз советских товариществ дружбы и культурных связей с зарубежьем. В Варшаве он остается до 1981 года, в том числе и во время военного положения, введенного генералом Войцехом Ярузельским. Кавка записывает свои наблюдения в дневнике, который гораздо позднее будет опубликован под названием «Недыпламатычныя нататкі» («Недипломатические заметки»)[419].

Интересно, что и беларусская диаспора в Польше, а именно в восточной ее части, и особенно интеллигенция так же настороженно приняли идеи «Солидарности». У подобного отношения было несколько причин. Первая заключалась в том, что интеллигенция из беларусского меньшинства в сильной степени связывала себя с православием как цитаделью беларусской национальной идентичности, что не сочеталось с поддержкой католицизма, значимой для движения «Солидарность». Вторая – в том, что это движение воспринималось как закрытое для всех национальных меньшинств Польши. «В ней [„Солидарности“] для нас как народа в позитивном смысле не делается ничего важного. В ней господствуют настроения типа „Польша для поляков“»[420], – отметил анонимный автор самиздатовского альманаха, изданного с целью пояснить ситуацию и позицию беларусского меньшинства в Польше и тем самым улучшить беларусско-польские отношения.