События в Чехословакии были высшей точкой послесталинской оттепели, одним из ярчайших ее проявлений – и в то же время ее закатом, знаменовавшим крах надежд интеллигенции на реформированный «социализм с человеческим лицом» и разделившим ее отношение к социализму на до и после[374]. Пражская весна оказалась рубежом и в истории советского общества. Когда 5 января 1968 года Александр Дубчек стал первым секретарем Коммунистической партии Чехословакии и началась либерализация, усилились и ожидания перемен – в том числе и среди интеллигенции в БССР[375]. Интервенция объединенных войск стран Варшавского договора в августе 1968 года в Чехословакию и сворачивание реформ окончательно развеяли иллюзии советской интеллигенции и обозначили путь инакомыслия. Если ранее преобладали оптимизм и поддержка оттепельных реформ, то после подавления Пражской весны они трансформировались в разочарование и тотальное недоверие к власти.
Самой известной реакцией советской интеллигенции на вооруженное подавление Пражской весны стала демонстрация на Красной площади в Москве 25 августа 1968 года. Уже 30 августа того же года, в свежем выпуске «Хроники текущих событий» эта демонстрация была названа «наиболее решительным выступлением против агрессии в Чехословакии» и надолго впечатлила советское общество. Также это выступление широко обсуждали и помнили на Западе[376].
Год спустя одна из протестовавших, поэтесса и переводчица Наталья Горбаневская (1936–2013), опубликовала в самиздате альманах «Полдень», посвященный августовским событиям в Москве[377]. В эпилоге Горбаневская составила список других открытых протестов против вторжения. Она не включила туда протест беларусского рабочего Михаила Кукобаки (Мiхась Кукабака, р. 1936) – как диссидент он стал известен позже, после неоднократного преследования и осуждения за правозащитную деятельность. Кукобака, которому тогда было 32 года, пришел к чехословацкому консульству в Киеве на следующий день после интервенции – 22 августа 1968 года[378]. Он выразил солидарность с чешским народом, осудил действия стран Варшавского договора и заверил, что перейдет на сторону чехов, если его отправят воевать против чешского народа[379].
Через год, в августе 1969 года Михаил Кукобака написал ответное письмо английскому писателю и режиссеру Айвору Голдсмиту Монтегю (1904–1984). Монтегю, член Коммунистической партии Великобритании, восхвалял положение писателей в СССР и осудил эмиграцию советского писателя Анатолия Кузнецова (1929–1979), автора романа «Бабий Яр»[380]. Кузнецова, как и многих других выехавших из СССР легально, чаще всего в рамках той или иной делегации, но решившихся остаться на Западе, называли «невозвращенцами». Кукобака, специально отметивший, что сам он является фабричным рабочим, не отрицал привилегированного положения интеллигенции в СССР, но тем не менее выразил полную солидарность с писателем-«невозвращенцем», которого клеймили за решение не возвращаться в СССР.
Еще менее известным был случай протеста против подавления Пражской весны выпускника отделения философии БГУ Анатоля Сидоревича (Анатоль Сідарэвіч, р. 1948). Еще до августовских событий в Чехословакии Сидоревич неоднократно лишался работы за критику Ленина и его идей. Его публичные высказывания против вмешательства СССР во внутреннюю политику Чехословакии привели к «профилактическим» разговорам в КГБ, а впоследствии и к принудительной госпитализации в психиатрическое отделение Минской клинической больницы[381].
Исполняя инструкции Отдела идеологии и пропаганды ЦК КПСС, беларусские печатные издания заняли враждебную демократическим переменам в Чехословакии позицию, как и сами руководители БССР[382]. Петр Машеров уже 15 марта 1968 года высказал несогласие с Дубчеком и его реформами[383], он продолжал выступать с подобными заявлениям и после[384].
Однако примечательно, что на события в Чехословакии два руководителя Коммунистической партии Беларуси – бывший (Мазуров) и действующий (Машеров) – имели разную степень влияния. Машеров, хотя и занимал осторожную позицию, не был настолько активен и влиятелен за пределами республики, чтобы определять решения ЦК КПСС. Мазуров в то время был членом Политбюро и, напротив, находился в эпицентре процессов принятия решения по Чехословакии. Уже 21 марта 1968 года на заседании Политбюро он заявил: «Мы должны готовиться к худшему»[385]. Очевидно, он имел в виду вмешательство армии. Как показали последующие события, сам Мазуров был к этому готов. Его назначили секретным уполномоченным Политбюро по делам Чехословакии. Скрываясь под псевдонимом «генерал Трофимов», он был одним из фактических руководителей операции по подавлению Пражской весны[386].
Интеллигенция на периферии, в том числе в БССР, казалось, проглотила пилюлю несвободы и запретов, порожденных вторжением в Чехословакию. Акты несогласия, а тем более открытого протеста, фиксировались редко. Но по дневникам и мемуарам видно, что в то время внимание интеллигенции в Минске (как и в Москве, Ленинграде, Киеве, Вильнюсе) было приковано к событиям в Чехословакии, и ее симпатии были на стороне чешского народа.
Следует отметить, что Прага всегда имела особое значение в беларусской культуре и исторической памяти, поскольку именно там 6 августа 1517 года была выпущена первая печатная книга на старобеларусском языке – «Псалтирь»[387]. Издатель и переводчик этой книги, беларусский первопечатник Франциск Скорина (Францiшек Скарына), был одной из немногих фигур в беларусской истории, роль и место которой признавали все политические режимы, включая советский[388]. Всего за год до Пражской весны и ее жестокого подавления в БССР отмечалось 450-летие беларусского книгопечатания. Поэтому Прага была для беларусов не просто столицей социалистической Чехословакии – несмотря на географическую отдаленность, она воспринималось как место культурно и исторически близкое.
События в Праге потрясли многих. 30 августа 1968 года знаменитый романист Вячеслав Адамчик (Вячаслаў Адамчык, 1933–2001), уроженец Западной Беларуси, писал в своем дневнике, до этого в основном посвященном наблюдению за природой: «Каждый вечер прижимаю ухо к светло-желтой старой „Сакте“ (радиоприемник. – Т. О.] – слушаю и замираю сердцем, переживая за Чехословакию»[389].
Даже личные дневники не считались и не были безопасным местом, где можно свободно выразить свое несогласие, зачастую выбор делался в пользу аллегорий и эзопова языка. Событие должно было вызвать сильное потрясение, чтобы автор о нем написал прямо. Подобное потрясение прослеживается и в мемуарах: сожаление и разочарование были столь сильны, что отложились в памяти на десятилетия.
Историк Борис Клейн (Барыс Клейн, 1928–2020) вспоминает, как он сам и Василь Быков отреагировали на новость о вводе союзных войск в Чехословакию. Оба в то время жили в Гродно, старом беларусском городе и центре Гродненской области. За тридцать лет до этих событий этот город еще принадлежал Второй Польской Республике, а к 1960-м годам был целенаправленно русифицирован. Главная областная газета, ежедневная «Гродненская правда», где Быков работал редактором, издавалась на русском языке.
Клейн писал:
Настал тот август, который все расставил по своим местам. Мы встретились с Быковым на пешеходном мосту над железной дорогой, недалеко от редакции «Гродненской правды». Василь запомнил мои слова: «Слышал? Они все же ввели. Танки в Праге». Кажется, он тоже что-то сказал. И мы расстались с ощущением непоправимого[390].
В 1960-е годы прямые контакты между беларусской и чехословацкой интеллигенцией сложно было назвать интенсивными. 2 марта 1968 года Василь Быков писал своему болгарскому другу Георгию Вылчеву: «Сюда доходят некоторые вести из Чехословакии, но нам далеко до них во всех смыслах…»[391]
Вылчев был, напротив, хорошо осведомлен о происходящем, поскольку имел хорошие связи среди чехословацкой интеллигенции и регулярно посещал Прагу.
Мобильность беларусских литераторов за пределами Советского Союза была более низкой по сравнению с их московскими и ленинградскими коллегами. Кроме того, в Союзе писателей БССР существовала гигантская разница в возможностях выезжать за рубеж между теми, кто был приближен к власти, и всеми остальными. Первые могли позволить себе туристические выезды в ближнее и дальнее зарубежье или визиты к друзьям, тогда как вторым приходилось добиваться приглашения от коллеги или друга и терпеливо ждать разрешения от ЦК КПБ. Например, Максим Танк, народный поэт Беларуси (1968), первый секретарь Союза беларусских писателей, а в начале 1970-х – председатель Верховного Совета БССР, был в Чехословакии три раза: в 1949, 1951 и 1971 годах. Кроме того, только за десять лет, с 1965 по 1975 год, он съездил в ГДР (три раза), в Венгрию, Югославию, Польшу (по два раза), в Чили, Канаду, Финляндию и Англию[392]. В 1955–1975 годах другой видный автор и функционер Союза писателей Янка Брыль съездил в семнадцать стран, в том числе США, Индию, Ирландию, Италию и Турцию[393]. В то время как Василь Быков вынужден был долго добиваться разрешения съездить в Болгарию, чтобы повидать друзей и коллег и посетить места, где он, в качестве офицера Красной армии, провел первый послевоенный год[394].
Как однажды сказал писатель Иван Шамякин, внутренние дела всегда больше интересовали советскую интеллигенцию, чем мировая политика. Это изменилось, лишь когда случился международный кризис[395]. Отразилась на советской Беларуси и общая атмосфера перемен – переход от тоталитаризма к частичной либерализации, а затем попытка партии вернуть себе полный контроль над обществом, в том числе и из-за опасений роста протестной активности в 1968 году. С того времени интеллигенция и официально, и подпольно встала на путь инакомыслия. В литературу, искусство и кино начали проникать альтернативные темы. Появились неконвенциональные исторические работы, а в течение 1970-х годов стал постепенно распространяться самиздат. Этим процессам будут посвящены следующие главы книги. Однако здесь важно отметить, что в последующие десять лет инакомыслие было сознательным выбором лишь небольшого числа интеллигентов. Хотя к тому времени уже и сложились группы единомышленников, это были скорее объединения по интересам и для взаимной поддержки, еще не предпринимавшие заметных актов коллективного неповиновения.
В конце 1960-х – начале 1970-х вновь произошел поворот к беларусскому языку, подобный тому, что случился в среде только формирующейся беларусской интеллигенции конца XIX – начала XX века. Писатель и поэт Леонид Дайнеко (Леанід Дайнека, 1940–2019) писал, что 1968 год стал переломным: к беларусскому языку обратился он сам, его друзья и сверстники – все они начинали писать по-русски, но затем перешли на беларусский[396]. Дайнеко вспоминает в мемуарах, что этот выбор стоял и перед другими беларусскими авторами периода позднего социализма[397]. Самым известным событием стал сбор подписей за обучение на беларусском языке на филологическом факультете БГУ, организованный А. Рязановым, В. Ярацем и Л. Барташем[398].
В конце 1960-х небольшая группа молодых ученых из Академии наук БССР, недовольных национальной политикой партии, организовала неформальный «Академический кружок» («Акадэмічны асяродак»)[399]. Представители этой группы первоочередной задачей видели решение национальных проблем, а не «общих» вопросов политической свободы и демократии, считая последние «делом московской интеллигенции»[400]. Ее члены собирали библиотеку дореволюционной беларусской литературы и книг, опубликованных в Западной Беларуси; интервьюировали людей, заставших Беларусскую Народную Республику, и беларусских активистов из Второй Польской Республики; содействовали назначениям «своих людей» (говоривших и думавших по-беларусски) на подходящие административные должности.
Тогда же в Минске появились первые неофициальные художественные объединения, такие как «На паддашку» («На чердаке», 1965–1985)[401].
В 1968 году музыкант Владимир Мулявин (Уладзімір Мулявін, 1941–2003), уроженец Свердловска, основал фолк-ансамбль «Лявоны», в 1970 году переименованный в «Песняры». Репертуар ансамбля, основанный на традиции беларусских народных песен в джазовых и рок-аранжировках, завоевал всесоюзное и международное признание. В отличие от других утвержденных государством творческих проектов, где народные традиции играли декоративную роль, «Песняры» относились к ним серьезно и стремились понять их основы и реальную ценность. Это изменило отношение к беларусской песне и беларусскому языку: они уже не воспринимались как «деревенские» и «отсталые», а ассоциировались с утонченной музыкой. Дополнительной легитимизацией публичного использования беларусского языка служило то, что руководитель ансамбля был родом из России, поэтому Мулявина вряд ли можно было обвинить в беларусском национализме[402].
Переход от более или менее либеральных 1960-х к реакционным 1970-м и перемена в отношениях между интеллектуалами и властью прослеживаются также на примере дилогии по повести Алеся Адамовича «Партизаны», или, точнее, споров о ее экранизации. В двухсерийном фильме знаменитого и во многом неконвенционального режиссера Виктора Турова (Вiктар Тураў, 1936–1996) отразилось как влияние оттепели, так и отход к ресталинизации[403]. Первая серия – «Война под крышами» (1967) – представляла собой мозаику отдельных голосов, среди которых «трудно определить, кто „наш“, а кто „враг“»[404]. Но во второй серии – «Сыновья уходят в бой» (1969) – режиссера и сценариста заставили показать ведущую роль партии и организованную ею «всенародную партизанскую борьбу»[405].
В то самое время, когда в Чехословакии складывалась идея «социализма с человеческим лицом», в Москве и, позднее, Ленинграде оформлялись диссидентское движение и неподцензурная издательская деятельность. Аналогично и в советской Беларуси в среде интеллигенции вызревало альтернативное понимание культуры. Однако это понимание формулировалось (постепенно и осторожно) в основном не инакомыслящими деятелями андеграунда, а интеллектуалами, которые были вполне успешно встроены в иерархию советского писательского цеха и работали почти исключительно внутри него (в следующей главе я подробно рассматриваю несколько индивидуальных случаев). Самиздатовские публикации в тот момент играли маргинальную роль и могли появляться одновременно с официально публикуемыми произведениями. Эта тенденция сохранялась и в следующее десятилетие, которое будет рассмотрено ниже.
Кроме того, правозащитное диссидентское движение на уровне идей сильно отличалось от тех, что можно наблюдать на материале национальных республик. Первое ставило во главу угла демократию и власть закона, а вторые – право на национальное самоопределение как фундамент для остальных свобод. Обычно такую позицию объясняют «незрелостью» и «периферийностью» локальной интеллигенции, но эта идейная установка все же представляла альтернативную линию антисоциализма, основанную на недовольстве советской национальной политикой.