Перемены в политике партии стали очевидны в конце 1965 года, когда начался суд над советскими писателями Юрием Даниэлем и Андреем Синявским, обвиненными в нелегальной передаче и публикации их «антисоветских» сочинений на Западе. В феврале 1966 года, когда суд готовился вынести приговор, в советской прессе развернулась мощная кампания травли. Один из ярчайших примеров – письмо (бывших) коллег Синявского, сотрудников филологического факультета Московского государственного университета в «Литературную газету», орган Союза писателей СССР, где предсказуемо осуждалась аморальность писателя, а сам он объявлялся клеветником на коммунизм, советский строй и человеческое общество в целом[361]. Младший коллега Синявского, беларусский критик и писатель Алесь Адамович, отказался подписать это письмо. Незадолго до того Адамович получил в МГУ ученую степень доктора филологических наук и в 1962–1966 годах преподавал там беларусскую литературу. Отказавшись от участия в кампании против Даниэля и Синявского, он был вынужден покинуть Москву и МГУ, чтобы избежать гонений. Адамович переехал в Минск и стал работать в Институте литературы АН БССР[362]. Эту тактику – смену места жительства в надежде избежать репрессий – беларусская интеллигенция стала применять еще при Сталине.

В мае 1966 года состоялся Пятый съезд Союза писателей БССР, который ознаменовал перемену положения интеллигенции в беларусском обществе и ее отношений с властью. Съезд начался с пленарного заседания, где в президиуме сидели Петр Машеров и Василь Быков. Первый, недавно выбранный руководителем КПБ, попытался завоевать доверие интеллигенции, обратившись к ней на «ее» языке – беларусском: он начал свое приветствие на родном языке, а потом перешел на русский. Это стало его первой и последней попыткой использовать национальный язык[363].

Василь Быков, которого уже тогда жестко критиковали в печати за военный роман «Мертвым не больно», 13 мая 1966 года также выступил на этом съезде – с неожиданно смелой и нонконформистской речью, в которой коснулся роли и места литературы в обществе[364]. Как показывает обширная корреспонденция Быкова с друзьями и коллегами, эта проблема беспокоила писателя уже не один год[365]. Тем более что в первые годы руководства Л. Брежнева стала остро ощущаться неопределенность положения писателей, и вопрос об автономии литературной деятельности (и о ее границах) оказался насущным для литераторов и интеллектуалов во всем Советском Союзе.

Можно предположить, что в своем выступлении Быков вдохновился пламенной речью Жан-Поля Сартра, которую имел возможность слушать примерно шестью месяцами ранее – на съезде Европейского писательского общества (COMES) в Риме 6 октября 1965 года. Василь Быков был членом советской делегации вместе с Александром Твардовским, Василием Аксеновым, Константином Симоновым и другими и, конечно, был впечатлен этой поездкой в Рим, хотя вначале не хотел туда ехать. Речь Сартра впечатлила его. Быков рассказал об этой поездке в письме Георгию Вылчеву[366]. Также в официальном отчете о съезде, опубликованном в «ЛіМ», он назвал речь Сартра об авангарде в литературе «великой и отлично аргументированной»[367].

Ил. 4. Самиздатовская копия речи Василя Быкова на V съезде Союза писателей БССР в мае 1966 года. FSO. 117–3 (Архив Бориса Равдина)

Как и в раскритикованном советской прессой романе Быкова, главной темой его речи на съезде Союза писателей был вопрос десталинизации советского общества, особенно значимый для творчества бывших солдат Советской армии и партизан, впоследствии ставших «бойцами на литературном фронте». В советской Беларуси процессы десталинизации происходили во многом с опозданием: она едва началась, а ее уже приходилось сворачивать[368]. Быков, как и другие его коллеги, стремился завоевать и закрепить за собой право говорить о войне, как он ее видел, и быть честными со своими читателями[369]. В своей речи Василь Быков встал на защиту писательской независимости и права литератора говорить правду. Напомнив коллегам о судьбе репрессированных поэтов и писателей, таких как Максим Горецкий, он предостерегал от добровольного и недобровольного коллаборационизма с репрессивным режимом (любым), потому что имена коллаборационистов остаются в истории наряду с именами их жертв: «Нужно чаще напоминать про этот горький опыт нашей [беларусской] культуры. Особенно тем, кто все еще не потерял охоты порезвиться в кованых сапогах в ее вытоптанном саду»[370].

Критика несвободы и государственного контроля в области литературы была в этом выступлении особенно острой. Запись речи впоследствии перевели на русский язык и опубликовали в самиздате. Также ее транслировали западные радиостанции, вещавшие на Советский Союз[371]. Слова Быкова вызвали отклик среди интеллектуалов в Советском Союзе и за границей:

Несомненно, чтобы писать правду, кроме таланта, необходимо немалое мужество. Не меньше мужества необходимо, чтобы принимать правду во всей ее полноте и сложности. В этом смысле можно высказать сожаление, что некоторые наши руководители, которым больше чем другим должно быть присуще это качество, оказываются, мягко говоря, не на высоте. На словах признавая критику движущей силой общества, они, тем не менее, стараются придать этой критике одно направление – сверху вниз. Но для литературы не существует ни верха, ни низа. Изучая человека, она на равных правах исследует и доярку, и министра, рядового члена партии и секретаря ЦК <…>.

Написать хорошее произведение нелегко во всех отношениях, но еще труднее его опубликовать. Это же факт, что у нас легко публикуются только посредственные произведения, в которых ничего нет, которые подобны сотням прежних, уже одобренных издателями и критиками. А те, что не отвечают официальным установкам, сталкиваются с недоверием и преодолевают сильное сопротивление во всех сферах. Автор практически оказывается перед дилеммой: либо принять требования издательства и испортить произведение, либо оно никогда не увидит света[372].

Несомненно, подобные мысли приходили в голову многим. Более того, вероятно, они обсуждались в кулуарах или в частных разговорах. Необычными были место и аудитория, перед которой прозвучала критика: требовалось немалое гражданское мужество, чтобы публично произнести эти слова перед республиканским партийным руководством. Литературовед Зина Гимпелевич отмечает, что выступление Василя Быкова заставило главу и партийного руководителя республики Петра Мироновича Машерова покинуть зал[373].