В послевоенной БССР темп урбанизации и индустриализации был одним из самых высоких в Советском Союзе. За двадцать лет, с 1959 по 1979 год, население БССР выросло с 8055 до 9535 тысяч человек[339]. По сравнению с другими национальными республиками оно было относительно однородно по этническому составу: около 80 % жителей составляли беларусы.

Быстро росла численность людей, получивших высшее или среднее специальное образование в университете, институте или техникуме, – тем самым они попадали под советское определение интеллигенции. Так, в 1927–1928 годах на десять тысяч человек приходилось 10,5 студента, в 1960–1961 – 80,5, а к 1980–1981 годам это число выросло до 177,4[340]. Согласно советской статистике, в 1959 году интеллигентов в БССР все еще было немного по сравнению с другими республиками. Сообщалось, что в среднем из десяти тысяч человек 904 принадлежали к интеллигенции, что составляло примерно 9 процентов[341]. Ее традиционно разделяли на административную (144 человека из десяти тысяч), научную (12), художественную (10) и самую многочисленную группу, куда входили учителя, юристы, врачи и работники культуры (378)[342]. Таким образом, общее количество интеллигентов (в соответствии с советским пониманием) составляло в 1959 году 728 172 человека.

В начале 1960-х годов в советской Беларуси доля членов партии относительно общей численности населения все еще была меньше, чем в среднем по СССР. На 1 июля 1961 года кандидатами и членами партии были 363 человека из десяти тысяч, тогда как средняя цифра по СССР составляла 461[343]. По этому показателю БССР занимала только шестое место между советской Украиной (379) и советским Азербайджаном (361). Но к 1 января 1982 года доля членов партии и кандидатов выросла до 706 из десяти тысяч, а средняя по СССР – до 678[344]. Так БССР поднялась до второго места среди титульных наций пятнадцати советских республик. Такой высокий показатель в начале 1980-х годов усиливал образ Беларуси как одного из «самых социалистических» регионов СССР.

Новая когорта послевоенной беларусской интеллигенции сложилась сравнительно поздно: ее появление задержалось из-за войны и поколенческого разрыва, порожденного репрессиями. Эта возрастная группа (1920-х и 1930-х годов рождения) вступила в литературу в конце 1950-х, пережив войну и тяготы послевоенного периода.

Некоторые из ее представителей, например Василь Быков и Андрей Макаёнок (Андрэй Макаёнак, 1920–1982), не имели формального высшего образования или получили его значительно позже и стали писателями, окончив десять или даже семь классов средней школы[345]. Но большинство окончили университеты с дипломами по литературе или журналистике, реже по истории или естественным наукам (см. таблицу 5 и диаграмму 3 в Приложении). Они пользовались относительной свободой слова, появившейся в годы оттепели, верили, что перемены необратимы, и имели шанс вкусить советского благополучия, нередко находясь в привилегированном положении по сравнению с другими категориями населения.

Иван Шамякин, прославленный и усыпанный наградами писатель и заместитель председателя Союза писателей БССР, хорошо уловил дух шестидесятых годов, когда улучшение материального положения интеллигенции сочеталось с духовной свободой[346]:

А поесть было что <…>. [Мария, жена Шамякина] покупала икру, лучшую колбасу за 50–70 рублей за килограмм, булки и… бутылку пива. <…> Самое удивительное, что мы ничего не боялись, смело высказывались. <…> Мы просто верили, что на войне завоевали себе право на свободу[347].

Однако радостный и веселый пафос шестидесятых, описанный Петром Вайлем и Александром Генисом, кажется, не был столь же доминирующим в БССР[348]. В среде интеллигенции преобладали страх и неуверенность, чему были очевидные причины в недавнем прошлом. Послевоенные интеллектуалы не проходили через репрессии сами, но семейные истории старших товарищей учили их быть осторожнее. Иван Шамякин близко к сердцу принимал историю своего коллеги, непосредственного начальника и на первый взгляд образцового советского поэта Петра Бровки, чьи мать, отец и шурин прошли через систему ГУЛАГа. Некоторые его современники утверждали, что ему самому, чтобы выжить в 1937 году, пришлось написать ряд доносов на коллег[349].

Опыт послевоенной беларусской интеллигенции родом из Западной Беларуси значительно отличался: это был опыт сельской жизни, вехами которого стали подавление беларусской культуры польской администрацией, объединение с БССР и, почти сразу, – немецкая оккупация (см. таблицу 5 и диаграммы 2 и 3 в Приложении). Как показывает историк Ирина Кашталян, уроженцы востока оказались в более привилегированном положении: они прошли войну обычными красноармейцами (реже – офицерами) и завоевали право считаться победителями. Это потверждается и анализом статистики: представители интеллигенции, родившиеся и выросшие на востоке Беларуси, в последующие годы решительнее выказывали недовольство советской системой (см. диаграммы 2 и 3 в Приложении)[350].

Хотя натиск советских цензоров и партийных функционеров оставался жестким, всегда находились авторы, которые могли привести для них сильные контраргументы. В 1960-е годы таким аргументом были ордена и медали ветеранов Великой Отечественной войны, веривших, что они отвоевали себе право настаивать на важности своего мнения[351].

Уроженцы Западной Беларуси, в свою очередь, провели эти годы в оккупации, а иногда воевали как партизаны. В любом случае они казались советской власти подозрительными и должны были доказывать ей свою лояльность[352]. И действительно, они были менее подвержены индоктринации и влиянию социалистических лозунгов, так как имели за плечами и опыт жизни в другом политическом и культурном пространстве, и возможность сравнения, и, тем самым, основания для выражения несогласия. И именно эта группа интеллигенции сумела сохранить преемственность с беларусской культурой дооктябрьского периода.

Однако у двух этих групп национальной интеллигенции было и много общего. Все они были очарованы русской литературой XIX века – сочинениями Льва Толстого, Федора Достоевского и Антона Чехова[353]. В Восточную Беларусь русская культура и литература проникала вместе с массовым школьным образованием, прежде недоступным крестьянским детям в таком объеме. Возможность посещать школы и читать книги в библиотеках, пусть и небогатых, создавала огромный разрыв между этим поколением и поколением родителей-крестьян[354].

В Западной Беларуси для тех, кто стремился к самообразованию и редко покидал границы своего района, литература открывала окно в новый, неизвестный и захватывающий мир[355]. Молодежь напрямую связывала это открытие с русскоязычной литературой (включая переводы). Не только в БССР, но и во Второй Польской Республике она была представлена в библиотеках гораздо лучше, чем беларусская[356].

Для писателей послевоенного поколения, преимущественно крестьянского по происхождению, родным языком был беларусский. У них на глазах языковая ситуация радикально поменялась, под влиянием русскоязычных СМИ и образования беларусский язык как язык повседневного общения стал исчезать. Начавшиеся в 1950-х и активно продолжающиеся в 1960–1970-х годах урбанизация и массовая миграция из деревень в города обеспечивали бывших крестьян благосостоянием, пусть и скромным. В то же время эти процессы сопровождались русификацией и породили новый тип беларусской интеллигенции, чьим родным языком был русский и которой приходилось учить беларусский целенаправленно.

Беларусские писатели поколения 1960-х уже довольно хорошо знали русский язык. Например, Василь Быков редактировал русские переводы своих романов и даже переводил сам, хотя, как он позже признавался, это был совсем не тот язык, на котором говорила русская интеллигенция[357]. Читая русскоязычные тексты Алексея Кавко (Аляксей Каўка, 1937–2024), кандидата исторических наук (1971) и научного сотрудника Института мировой социалистической системы АН СССР, который с 1965 года постоянно жил в Москве, русскоязычные читатели сразу замечали, что этот язык не был для него родным[358].

Редким примером двуязычия был Алесь Адамович, который писал и на беларусском, и на русском языках. Первый он использовал в литературной критике, второй – в художественной литературе. К концу 1960-х годов он достиг значительных успехов и признания в обеих сферах. В своей военной прозе, написанной на литературном русском языке и основанной на автобиографическом материале, он мастерски описал жизнь под немецкой оккупацией в маленьком беларусском городке Глуша, сохранив при этом особенности местного контекста[359]. Даже беларусские эмигранты, в целом враждебные к русскому языку в беларусской литературе, признавали высокое качество сочинений Адамовича[360].