После смещения Никиты Хрущева с должности первого секретаря ЦК КПСС в октябре 1964 года относительная свобода слова для интеллигенции снова оказалась под угрозой. Историки связывают с хрущевским преемником Леонидом Брежневым эпоху реакции с попытками ресталинизации. В экономическом плане восемнадцать лет брежневского правления (1964–1982) позже получили название «застой», означавшее, что советская экономика с ее экстенсивным экономическим ростом достигла своих пределов. В то же время советские люди стали жить в относительном благополучии, прежде неведомом большинству из них.
В советской Беларуси власть сменилась годом позже. 26 марта 1965 года Первый секретарь ЦК КПБ Кирилл Мазуров (Кірыл Мазураў, 1914–1989), первый беларус на этой должности (если не считать недолгий период руководства Василия Шаранговича в 1937 году), был повышен до должности первого заместителя Совета Министров СССР. Тогда же он стал членом Политбюро. 30 марта 1965 года его должность занял другой беларус, Петр Машеров (Петр Машэраў, 1918–1980)[316]. Он занимал эту должность до своей внезапной и, по мнению многих, подозрительной гибели в автокатастрофе 4 октября 1980 года[317]. Как и его предшественник Мазуров, Петр Машеров считался членом политической группы бывших советских партизан-фронтовиков в ЦК КПСС[318].
Смена власти в БССР сопровождалась временной приостановкой репрессивной машины. Пока в советской России и Украине разворачивались политические процессы против интеллигенции (дело Синявского и Даниэля, «процесс четырех», массовые суды украинских «шестидесятников» 1966 и 1972 годов)[319], в БССР в 1965–1967 годах не было зафиксировано политических процессов по статье 67 – «Антисоветская агитация и пропаганда»[320].
Ил. 2. Здание Центрального комитета КПБ, 1957 год. Источник: Bildarchiv. Гердеровский институт исторических исследований Восточно-Центральной Европы, Марбург. Inv.-Nr. 131658
Американский политолог Майкл Урбан доказывает, что, несмотря на неприемлемость национализма для идеологии КПСС того времени, Мазуров и Машеров успешно сконструировали и пропагандировали специфический национальный миф о беларусском национальном движении военного сопротивления как части героического подвига всего советского народа[321]. Образ партизанской республики консолидировал общество и выделял беларусов среди других советских наций, хотя его намеренно удерживали в рамках советской национальной политики[322]. Одновременно они представляли Беларусь как образцовую советскую республику, очищенную от грехов национализма и инакомыслия, и зачастую чересчур охотно спешили выполнять приказы из Москвы. Так, одним из самых печально известных последствий московского политического администрирования при обоих руководителях-«ветеранах» в 1960–1970-х годах стало массовое разрушение памятников архитектуры, с новой силой возобновившееся с началом хрущевской антирелигиозной кампании[323].
Популярный руководитель и герой-партизан Петр Машеров был противоречивой фигурой[324]. Обаятельный человек и талантливый оратор, Петр Машеров выгодно выделялся на фоне престарелого советского руководителя Брежнева и его окружения. Вероятность того, что он мог бы занять должность председателя Совета Министров Алексея Косыгина или даже самого Брежнева, обсуждалась и в СССР, и в западных медиа, особенно после фатальной автокатастрофы, которую некоторые считали подстроенной[325].
По широко распространенному мнению, руководитель БССР проводил относительно независимую от Москвы политику[326]. Однако это не исключало заверений во всесторонней лояльности по отношению к московскому руководству и лично Брежневу. Примером может послужить его статья в «Правде», напечатанная 7 декабря 1975 года и обсуждавшаяся также и по другую сторону железного занавеса[327].
В период правления Машерова БССР и он лично сравнительно редко награждались центральной властью, что можно считать дополнительным свидетельством его разногласий с последней[328]. Так, звание «город-герой» было присвоено Минску только в 1974 году – довольно поздно по сравнению с Ленинградом (1945) и Киевом (1961). Более того, эту награду должен был вручить лично генеральный секретарь Брежнев, но он отложил свой визит в Минск на целых четыре года. Брежнев посетил Минск только в 1978-м. Не меньше вопросов вызывает статус Машерова как кандидата в члены Политбюро с 1966 по 1980 год. Первый секретарь ЦК КПБ так и не стал членом Политбюро, что было весьма нетипично для высшего администратора одной из главных советских республик.
К негативным последствиям его руководства относят дальнейшую русификацию Беларуси, небрежное отношение к историческому наследию и истощение природных ресурсов республики в результате строительства гигантских экологически вредных животноводческих ферм и осушения болот в регионе Полесье[329]. Кроме того, в 1970-х годах Минск стал одним из центров советского антисемитизма, который, хотя и не являлся официальной позицией советского государства, проникал на страницы республиканских газет и других печатных изданий[330].
В воспоминаниях творческой интеллигенции Машеров остался как толерантный и ответственный человек, который в целом поддерживал деятелей культуры и искусства[331]. И он сам, и его ровесник и коллега Александр Кузьмин (1918–2003), в 1971–1986 годах – секретарь по идеологии ЦК КПБ, принимали активное участие в интеллектуальной жизни республики и устраивали регулярные встречи с творческими работниками[332]. Однако оба они редко публично выступали на беларусском языке[333]. Даже такие лояльные коммунистические писатели, как Иван Шамякин (1921–2004), считали этот факт губительным для беларусской культуры: если глава республики не говорит по-беларусски, то почему должны другие?[334]
Ил. 3. П. Машеров в тени Л. Брежнева. Официальная церемония присвоения звания «город-герой» Минску, 6 июня 1974 года. Фото Георгия Лихтаровича. Источник: Мінск – Минск – Minsk. Минск: Беларусь, 1981
Некоторые считали, что Машеров смог «спустить на тормозах» процесс против национально-ориентированной интеллигенции, начатый КГБ в 1974–1975 годах, когда антидиссидентские кампании бушевали в других национальных республиках[335]. Одной из причин такой терпимости к интеллигенции могло быть упомянутое выше стремление поддерживать имидж БССР как образцовой советской республики. Еще одной причиной его нежелания начинать публичное преследование инакомыслящих мог быть страх обвинений в сочувственной поддержке националистических настроений[336]. После репрессий 1930-х годов и разгрома национально-ориентированной интеллигенции одного упоминания о национальном вопросе в БССР, кажется, было достаточно, чтобы лишить покоя не только интеллигенцию БССР, но и ее руководителей. Республиканских рецензентов и цензоров настораживали даже «ортодоксальные» темы, если в них каким-то образом затрагивались национальные проблемы. Один из примеров – попытки Миколы Ермаловича напечатать свое исследование об отношении классиков марксизма-ленинизма к беларусам и Беларуси (около 1971 года), на рукописи которой неизвестный рецензент написал: «Нужна ли такая работа, ориентированная <…> только на Белоруссию?»[337]
Двойственность и инструментальный характер мифа о советской Беларуси метко выразил Генрих Ракутович (псевдоним Зенона Позняка) в самиздатовском эссе «Положение в Белоруси», написанном в 1974 году, в разгар преследования сотрудников Академии наук БССР:
В выступлениях и докладах, по радио и телевидению, в литературе и прессе, на каждом шагу вы услышите бесконечные юбилейные вопли [в связи с 65-летним юбилеем БССР], возгласы и заверения на российском (курсив мой. – Т. О.) языке о любви к «родной Белоруссии», «Белорусь», «Белоруссия», «Белоруссия-партизанка», «Хатынь», «многострадальный белорусский народ», конечно же вместе с «великим русским народом», и т. д. и т. п.[338]