После начала процесса реабилитации жертв сталинских репрессий в планах беларусских издательств стали постепенно появляться сочинения ранее репрессированных авторов[303]. 26 апреля 1957 года состоялся Третий пленум Союза беларусских писателей. На нем Петрусь Бровка (Пятрусь Броўка, 1905–1980), прославленный беларусский советский поэт, председатель СБП и член ЦК КПБ, перечислил имена еще недавно опальных авторов. Среди упомянутых им литераторов были поэты Юлий Таубин (Юлiй Таўбiн, 1911–1937) и Дмитрий Астапенко (Змітро Астапенка, 1910–1944), писатель Симон Барановых (псевдоним Симона Баранова – Сымон Баранаў, 1900–1942), писатель и политик Тишка Гартный (псевдоним Дмитрия Жилуновича), поэт Андрей Александрович, поэт и переводчик Микола Хведорович (Мікола Хведаровіч – псевдоним Николая Чарнушевича, Мікалай Чарнушэвіч, 1904–1981). Почти все они были реабилитированы в 1954–1956 годах, но большинство – посмертно. Как пишет историк Владимир Снапковский, из 328 представителей интеллектуальной элиты Беларуси, арестованных при Сталине, лишь двадцать выжили и были освобождены[304].
Случай Дмитрия Жилуновича можно назвать показательным. В 1955 году он был частично (и тоже посмертно) восстановлен в правах как писатель, публиковавшийся под псевдонимом Тишка Гартный. При этом цензурные органы запретили использовать его реальное имя и упоминать о его политической деятельности как главы первого беларусского рабоче-крестьянского правительства[305]. Жилуновича полностью реабилитировали только в 1988 году. В 1957-м он все еще фигурировал в списке самых злостных беларусских националистов[306].
То же случилось с именем другого национал-коммуниста – историка Всеволода Игнатовского[307]. Подобным образом продолжали замалчивать творческое наследие членов правительства БНР. Деятельность Вацлава Ластовского и братьев Ивана и Антона Луцкевичей клеймили при каждом упоминании. Все они когда-то выбрали альтернативный советскому политический проект. Поэтому советское государство неизменно трактовало их деятельность как потенциальную угрозу своему существованию и память о них намеренно уничтожали[308]. Несмотря на сравнительную слабость беларусского национального движения и национальных чувств в послевоенном беларусском обществе, КПБ и беларусский КГБ продолжали пристально отслеживать малейшие признаки «националистического уклона»[309].
Репрессированные интеллектуалы, которые пережили Большой террор и сталинские трудовые лагеря, слишком многое испытали, чтобы сохранить иллюзии, касающиеся социалистического строя, даже если таковые и были в 1920-х годах. После освобождения человек должен был заново приспособиться к жизни в советской системе. Некоторые старались как можно скорее «нормализовать» свои биографии – вернуться к социальной роли советской интеллигенции и служить ортодоксальными представителями этой группы. Они всячески доказывали свою лояльность, но все равно не ощущали себя в безопасности. Другие пытались жить обычной жизнью творческого работника, но держаться в тени, работая переводчиками или редакторами в наименее политически влиятельных изданиях. В эти две категории входили люди, которые выросли в период становления советского режима и в основном решительно его поддерживали – как правило, до момента собственного ареста, хотя иногда и после него, пока сохранялась надежда, что случилась какая-то ошибка. Вопросы «за что?», «почему я?» или недоумение – «я не сделал ничего плохого» – были наиболее типичной реакцией на арест. Очевидно, что она была характерна не только для беларусской интеллигенции – ее фиксирует лагерная проза в целом[310]. Поэт, драматург и член «Маладняка» Алесь Звонак (псевдоним Петра Звонака, 1907–1997) был приговорен к десяти годам лагерей и отбыл срок в Магаданской области. В 1954 году Звонак был полностью реабилитирован, в следующем году вернулся в Минск и снова стал работать литературным и театральным критиком. В 1970–1980-х годах он опубликовал несколько сборников стихов[311]. Поэт, романист и переводчик Сергей Граховский начал свою литературную деятельность в последние годы периода беларусизации. В 1936 году был арестован и сослан на десять лет в Горьковскую (ныне Нижегородскую) область. Его ненадолго освободили, а в 1949-м арестовали снова. После реабилитации в 1955 году Граховский вернулся в Минск и работал в детских и юношеских журналах «Бярозка» («Березка») и «Вяселка» («Радуга»). Он был одним из немногих репрессированных беларусских интеллектуалов, кто оставил воспоминания[312]. Но записать и тем более опубликовать их Граховский решился значительно позже, уже в разгар перестройки.
Третью, самую малочисленную группу, составляли те, кто после освобождения не стал возвращаться в советскую Беларусь или вернулся позже.
Так, Владимир Дубовка, один из самых талантливых поэтов из объединения «Узвышша», учился в Высшем литературно-художественном институте им. В. Я. Брюсова и жил в Москве. Был арестован в 1930 году как обвиняемый по делу СВБ. Он отбыл в заключении больше двадцати лет и бо́льшую часть срока провел в исправительно-трудовых лагерях. После реабилитации в 1957 году Дубовка решил поселиться в Москве и, хотя и осторожно, стал поддерживать связи с литературными кругами советской Беларуси[313]. Он переписывался с беларусскими литераторами, в 1958 году стал членом Союза писателей БССР, продолжал публиковаться на беларусском языке и снова стал уважаемым и признанным автором. Но, как вспоминают его современники, всю оставшуюся жизнь он прожил в страхе[314].
Известный геолог и активист беларусского движения Гаврила Горецкий (Гаўрыла Гарэцкі, 1900–1988) подвергался арестам в 1931, 1937 и 1938 годах и был наконец реабилитирован в 1958-м. Несмотря на то что Горецкий всегда хотел работать в Беларуси, а республика нуждалась в квалифицированных кадрах, он получил разрешение уехать из Москвы в БССР только в 1969 году[315].
Наконец, были и те одиночки, такие как поэтесса и активистка Лариса Гениюш, которые даже после возвращения из лагеря остались открытыми критиками советского строя.