Как и во всем Советском Союзе, в БССР «Доклад о культе личности и его последствиях» Никиты Хрущева на XX съезде партии 25 февраля 1956 года приоткрыл возможности для нонконформизма и разнообразных проявлений несогласия с коммунистической идеологией. Для большинства интеллигенции «секретный доклад», как только информация о нем распространилась, а также и последовавшие за ним изменения политического климата в СССР сделали возможным саму идею свободомыслия. Через пять лет, на XXII съезде КПСС, который состоялся в октябре 1961 года, была представлена реформированная политика партии, отразившаяся в Третьей партийной программе. Согласно этой программе, уже при следующем поколении в СССР должно было сложиться полноценное коммунистическое общество с симбиозом культур, национальностей и языков[272]. Два эти события стали определяющими для внутренней политики СССР в период правления Хрущева и одновременно отражали ее противоречивость.
Современные историки склонны характеризовать так называемую хрущевскую либерализацию, или «оттепель» (по-беларусски «адлiга»), конца 1950-х – начала 1960-х годов как фрагментарную и непоследовательную. Реакция и репрессии не прекратились, хотя изменились их размах и качество: террор сменился социальными ограничениями[273]. Несмотря на частичное смягчение политического режима, этот период в истории советской Беларуси также отличался противоречивостью. Возникли возможности для более открытых дискуссий, которые, однако, местные власти контролировали и пресекали при первых признаках инакомыслия.
С одной стороны, начался процесс освобождения и реабилитации узников ГУЛАГа и была частично легитимизирована критика сталинской системы. Это привносило в беларусское искусство и беларусскую литературу новые темы, уводящие от социалистического реализма, и способствовало появлению новых вопросов и направлений исследований в гуманитарных науках. Особенно заметен этот поворот был в исторической науке и археологии и связывался с возросшим интересом к дооктябрьской истории Беларуси, который продолжает нарастать в последующие годы[274].
С другой стороны, с новой силой возобновился процесс русификации. Известно, что во время визита в Минск в 1959 году первый секретарь ЦК КПСС Хрущев заявил, что чем быстрее советские люди перейдут на русский язык, тем раньше наступит коммунизм[275]. Всего за два года до этого Совет Министров БССР принял решение в очередной раз реформировать беларусскую орфографию[276]. Уже в 1962 году эмигрантский литературный критик Станислав Станкевич отметил два главных последствия этой реформы: публичное использование беларусского языка устойчиво снижалось, что выразилось, например, в резком сокращении предметов, преподаваемых в школах и университетах по-беларусски, а его литературные формы все больше трансформировались ради сближения его с русским[277]. Анализируя печатные издания в БССР, Станкевич наглядно показывает, как происходит такая трансформация на уровне синтаксиса, морфологии, фразеологии и подмены лексических значений беларусских слов. Так, у существительных появляются нехарактерные для беларусского языка окончания, такие как «цель»: «выхавацель» (воспитатель), «натхніцель» (вдохновитель) вместо «выхавальнік», «натхняльнік», а в словах и устойчивых выражениях все чаще применяется калька с русского языка. Таким образом, вместо «справядліва» появляется «па праву» (от русского «по праву»), вместо «забяспячэння» («оснащения») – «аснашчэнне», вместо «прымеркаваны» («приуроченный») – «прыўрочаны»[278].
Согласно советской статистике, в 1959 году около 84 % этнических беларусов в БССР считали своим родным языком беларусский (к 1979 году это число снизилось на 10 %)[279]. В то же время выросла численность беларусов, владевших русским языком как «вторым родным» – с 49 % в 1970 году до 57 % в 1979-м. Причем в последнем случае процентное соотношение в Беларуси было выше, чем во всех остальных национальных республиках[280].
Ограниченное использование беларусского языка и быстрая экспансия русского имели свои исторические причины, описанные в первой главе, но следует также учитывать культурную и образовательную политику местных властей. В большинстве случаев они поддерживали или даже предвосхищали решения центральной администрации из Москвы.
Однако попытки сблизить два языка вызывали сопротивление национальной интеллигенции, которая постепенно обретала голос в противоречивой обстановке позднего социализма. Заинтересованное в модернизации советского общества, партийное руководство вынуждено было допустить относительную и ограниченную демократизацию общественных структур[281]. Так же и результаты национальной и культурной политики после Сталина были амбивалентными. В то время, когда беларусский язык как основной язык повседневного общения населения стремительно вытеснялся, узкая сфера литературы и литературоведения оставалась тем местом, где язык развивался и находил применение.
Алексей Миллер доказывает, что эту непоследовательность определяли две противоречащие друг другу идеи: «Навязывание русского языка и советской культуры сочеталось с системой фиксированной национальной принадлежности индивидов, которая блокировала возможность полной ассимиляции»[282].
Не менее важными, однако, были локальные особенности и инициативы по поддержке национальных культур, исходившие от интеллигенции.
Хрущевская политика либерализации в отношении крестьян – выдача паспортов, новые возможности для переселения из деревень в большие города – привела к интенсивной урбанизации, радикально изменившей социальную среду беларусской интеллигенции. Одним из способов сбежать из колхоза с его тяжелой и нищенской жизнью было образование. 1960-е годы были отмечены наплывом сельской молодежи в города, бо́льшую часть нового студенчества составляли выходцы из крестьянских семей. Как вспоминал литературный критик Семен Букчин, в 1961 году он был единственным уроженцем Минска среди абитуриентов факультета журналистики БГУ, а подавляющее большинство приехало из деревни[283]. Эта ситуация резко изменилась в следующем поколении, когда, по замечанию Алеся Адамовича, «исчез целый континент, называемый крестьянством»[284]. Интеллигенция 1960-х годов оказалась последним поколением, которое было преимущественно крестьянским по происхождению (см. таблицу 5 в Приложении).
Языковая ситуация в БССР стала лейтмотивом общественных дискуссий и важнейшим признаком либерализации, начавшейся в конце 1950-х годов. «Языковой вопрос» оставался едва ли не единственной сферой, где беларусская творческая интеллигенция, особенно писатели, осмеливалась выступать, а также могла надеяться, что ее услышат[285]. Недолгое время эта надежда вдохновлялась и пертурбациями в сторону укрепления национального элемента в партийном руководстве, начавшимися после смерти Сталина[286].
Одним из первых активных защитников беларусского языка стал преподаватель Гродненского педагогического университета Бронислав Ржевский (Браніслаў Ржэўскі, 1905–1980). В 1955–1956 годах Ржевский начал писать анонимные обращения с критикой национальной политики БССР и отправлять их в республиканские газеты, адресуя свои послания беларусским властям и известным представителям творческой интеллигенции[287]. В своих обращениях он призывал вернуться к ленинской национальной политике, которая, по его мнению, еще в 1928–1930-х годах была заменена на сталинскую, и именно в последней проявилось все «вредное и антинародное»[288]. Довольно скоро в квартире Ржевского провели обыск, а его самого арестовали. Как пишет историк Владимир Володин, Ржевский стал жертвой кампании 1957–1958 годов по борьбе с «контрреволюционной пропагандой», которая была запоздалой реакцией советского репрессивного аппарата на Венгерское восстание 1956 года[289]. В его домашней библиотеке нашли книги, изданные во Второй Польской Республике и во время Второй мировой войны, – власти считали их идеологически вредными. К ним отнесли такие книги, как «Беларусский театр» («Беларускі тэатр», Вільня, 1924) Франтишека Алехновича и «Крывия-Беларусь в прошлом» («Крыўя-Беларусь у мінуласьці», Менск, 1942) Яна Станкевича[290]. В то время и Алехнович (Францішак Аляхновіч, 1883–1944), драматург и театровед, наиболее известный автобиографией «В когтях ГПУ» («У капцюрох ГПУ»), и Адам Станкевич, языковед, католический священник и издатель «Крыніцы», входили в список авторов, запрещенных в СССР[291]. 25 марта 1957 года Гродненский областной суд признал Ржевского виновным в клевете на советский строй (статья 72 Уголовного кодекса БССР) и приговорил к семи годам лишения свободы в исправительных лагерях Мордовии[292].
14 декабря 1957 года в газете «ЛіМ», основной газете беларусской интеллигенции и органе СПБ, была опубликована статья «Уважать родной язык» («Шанаваць родную мову») студента-филолога и молодого писателя Бориса Саченко (Барыс Сачанка, 1936–1995)[293]. Это открытое письмо стало одним из первых публичных заявлений интеллигенции в послесталинской Беларуси[294]. В этом письме Саченко публично озвучил вопросы, которые беспокоили большинство беларусскоязычных творческих работников, и потому оно вызвало широкий резонанс. Как пишет литературный критик Сергей Дубавец, «многие из того литературного поколения понимали свою фантастическую миссию – возрождение родной культуры из руин тоталитаризма и войны»[295].
Так же как и Бронислав Ржевский, Борис Саченко апеллировал к ленинским идеям, стремясь отыскать аргументы в поддержку сохранения и распространения беларусского языка в публичном пространстве. Однако, в отличие от Ржевского, ему удалось найти форму, которая оказалась приемлемой для официальной газетной публикации.
В своем открытом обращении молодой журналист ссылался на цитату из проекта резолюции ЦК РКП(б) об установлении советской власти в Украине, впервые напечатанного в журнале «Дружба народов». В нем Ленин доказывал необходимость поддержки и распространения украинского языка как средства «коммунистического образования народных масс» и, соответственно, инструмента укрепления советского строя[296]. Эти идеи легли в основу политики коренизации, отвергнутой в конце 1920-х годов советским руководством во главе со Сталиным[297]. Однако со второй половины 1950-х идеям Ленина стали возвращать их «вневременной», вечный статус.
Приводя примеры из школьной и университетской жизни, районной и столичной журналистики (скорее всего, не выдуманные), Саченко стремился доказать, что непоследовательная языковая политика на местах не просто ведет к упадку беларусского языка, но и угрожает достижениям советской власти в целом. Возможны ли образование и просвещение, если ученики и учителя, студенты и преподаватели, журналисты и читатели говорят на разных языках? Поэтому, заключает автор, «должно быть введено преподавание во всех учебных заведениях республики на беларусском языке»[298].
Хотя предложение языковой унификации (чтобы «беларусский язык вошел в повседневный быт всех слоев населения»[299]) во имя прогресса советского строя осталось без ответа, газетный очерк Саченко заслуживает большого внимания. Это было не просто смелое выступление в поддержку родного языка, привлекшее внимание к языковой проблеме в БССР. Оно ярко демонстрирует, как происходит сдвиг границ между запрещенным и разрешенным в ситуации ослабления тоталитарной системы. Идеи, за которые Ржевский был осужден и отбывал тюремный срок, всего через полгода достигли широкого читателя через официальное советское СМИ.
Письмо Бориса Саченко считается первым открытым выступлением в беларусской периодической прессе. Однако изменения в писательской среде и в обществе стали тогда заметны в целом. Письмо положило начало широкому обсуждению вопроса статуса беларусского языка, которое активно продолжилось в «ЛіМ» и в 1958 году. Свои ответы и реакции на поставленные Саченко вопросы активно присылали студенты и преподаватели. Так, студент 5-го курса отделения филологии БГУ В. Чамерицкий констатировал, что «…в смысле практического владения беларусским языком в университете они [студенты] ничего не получили, а, наоборот, больше забыли, чем научились»[300]. А учитель В. Василец сообщал о предельно бедном оснащении сельских школьных библиотек: книги, включенные в школьную программу по беларусской литературе, были доступны только на русском языке или вовсе отсутствовали[301]. Дискуссия получила такой резонанс, что Министерство образования БССР вынуждено было на нее отреагировать. Министр образования Иван Ильюшин писал в «ЛіМ» о комплексе мер, предпринятых его министерством в 1957–1958 годах «по улучшению преподавания беларусского и русского языков», и «строго» требовал от учителей беларусских школ преподавать все предметы, кроме русского языка и литературы, по-беларусски[302], таким образом косвенно подтверждая абсурдность сложившейся ситуации.