В Западной Беларуси национальная политика польских властей была для беларусской культуры в первые годы довольно многообещающей[233]. В этом регионе действовало множество школ и четыре гимназии с преподаванием на беларусском языке[234]. Однако вскоре эти благоприятные условия сменились наступлением на беларусское национальное движение. Пер Андерс Рудлинг предполагает, что его главными причинами были конкордат между Второй Польской Республикой и Ватиканом в 1925 году, а также государственный переворот, в 1926-м вернувший Юзефа Пилсудского к власти[235]. Еще несколько лет польское государство оставалось лояльным к беларусской культуре и языку. Но к 1937 году беларусское образование в Польше было почти полностью ликвидировано[236].
Важную роль в культивации беларусской культуры в Польше играли греко-католические священники Лев Гарошка (Леў Гарошка, 1911–1977) и Часлав Сипович (1914–1981) – причем не только ее христианских аспектов. Это поколение выросло и получило образование на так называемых восточных окраинах (kresach wschodnich) Второй Польской Республики и уже тогда выработало у себя сильную национальную идентичность. В значительной степени она была сформирована деятельностью ордена Непорочного зачатия (марианцев), вновь основанного Юргисом Матулайтис-Матулевичем[237]. Марианцы поддерживали партию беларусских христианских демократов («Беларуская хрысціянская дэмакратыя», БХД) с ее основателем и лидером Адамом Станкевичем (1892–1949). В 1920–1930-е годы БХД была влиятельной партией и смогла объединить беларусское католическое духовенство на общей платформе «беларусского вопроса» в Польше[238]. Станкевич больше двадцати лет редактировал газету «Беларуская крынiца» (до 1925 года «Крынiца» – «Родник»)[239].
Советская политика беларусизации, пока с ней не покончили, воспринималась западными беларусами как вдохновляющий пример. Западная Беларусь проигрывала БССР, где печать на беларусском языке процветала. Во Второй Польской Республике за восемнадцать лет (с 1921 по 1939 год) было издано 466 наименований книг на беларусском языке. А также в первые годы выходило двадцать три газеты[240]. Однако к 1932 году количество периодических изданий уменьшилось до шести[241]. В то время как в БССР в одном только 1926 году было напечатано 275 книг на беларусском языке, причем их количество постоянно росло и к 1932 году достигло максимума – 1301 наименование. Даже в 1938 году, когда в БССР вышло только 462 наименования, это количество публикаций было намного больше, чем в Западной Беларуси[242].
Множество изданий на беларусском языке находили себе дорогу через границу из Восточной в Западную Беларусь[243]. Во Второй Польской Республике работали программы обмена с участием Беларусского музея в Вильно и других научных и образовательных учреждений, куда БССР регулярно посылала свежие публикации[244]. Правда, эти материалы были доступны скорее западнобеларусским интеллектуалам, а не широкой публике. При этом многие из этих публикаций предназначались специально для жителей Западной Беларуси.
На первых порах книги и другие печатные материалы переправляли через границу контрабандой и распространяли подпольно. Обмен через границу организовали очень быстро и не без помощи интеллигенции. Младший брат Максима Горецкого Гаврила вспоминал, что уже в 1920 году он контрабандой переправлял литературу из советской Беларуси в Вильно, следуя официальному приказу Наркомата просвещения РСФСР за подписью Михаила Покровского[245]. Среди этой литературы были газета «Дзяннiца» под редакцией Тишки Гартного, брошюры «Павукi i мухi» («Пауки и мухи»), «Хто чым жыве» («Кто чем живет») и «Курс белорусоведения»[246]. Советское правительство также субсидировало печатные издания западнобеларусских активистов, особенно из Беларусского крестьянско-рабочего общества (Беларуская сялянска-работнiцкая грамада, БСРГ)[247]. В 1927 году в Польше прошел печально известный публичный процесс против членов БСРГ, и один из лидеров этой партии, Бронислав Тарашкевич, подтвердил, что литературу переправляли из БССР в Западную Беларусь. Тарашкевич, которому польское правительство запретило посещать БССР, заявил: «Мне удалось приобрести множество книг, опубликованных там [в БССР], и из этих книг я заключил, что в последние несколько лет происходила беларусизация государственных учреждений»[248].
Но поток шел в основном в одну сторону. Примерно тогда же, когда Тарашкевич давал эти показания, Максим Горецкий, живший в то время в советской Беларуси, сравнил границу между БССР и Второй Польской Республикой с Великой Китайской стеной. Он высказал сожаление об «этом ужасном культурном разрыве» («гэта страшэнная культурная адарванасць») и пожаловался на отсутствие информации с другой стороны границы: «К сожалению, мы слишком мало знаем о культурной жизни в Западной Беларуси, и весьма желательно, чтобы кто-нибудь наконец написал на тему: „Западнобеларусская литература после мира в Риге“»[249].
Хотя с Западной Беларусью почти не было связей, интеллигенция с обеих сторон границы была озабочена национальным вопросом. Власти воспринимали это как угрозу. В 1930 году первый секретарь КПБ Константин Гей обвинил интеллигентов с обеих сторон, с востока и запада, в создании единого фронта, подрывающего фундамент советского государства[250].
Западнобеларусские интеллектуалы понимали, как велика потребность в публикациях на беларусском языке. Например, написанная Максимом Горецким в 1919 году первая история беларусской литературы («Гiсторыя беларускае лiтаратуры») дважды перепечатывалась в 1920-е годы, хотя в 1923-м автор уехал в советскую Беларусь. Там она вышла только однажды, в 1926 году, отредактированная, расширенная и местами переписанная. Западнобеларусская молодежь читала и даже инсценировала другую книгу Горецкого – опубликованный в 1914 году сборник рассказов «Рунь»[251]. Хрестоматия беларусской литературы под названием «Родны край», составленная в 1923 году женой Горецкого Леонилой Чарнявской (Леанiла Чарняўская, 1893–1976), которая в то время работала учительницей в Виленской беларусской гимназии, переиздавалась восемь раз и до 1930-х годов служила учебным пособием[252].
Некоторые активисты составляли домашние библиотеки литературы на беларусском языке, широко известные среди тех, кто желал получить образование и интересовался беларусской культурой и языком. Безденежье и труднодоступность беларусских школ и гимназий, число которых в 1923–1939 годах постоянно снижалось, побуждали к самообразованию. Янка Брыль (1917–2006), Максим Танк (псевдоним Евгения Скурко, 1912–1995) и другие прославившиеся впоследствии беларусские интеллектуалы из Западной Беларуси продуктивно пользовались частными книжными собраниями местных интеллигентов. Западнобеларусская молодежь, происходившая из семей бедных неграмотных крестьян, впервые сталкивалась с печатным беларусским словом и некрестьянской беларусской культурой[253]. Найти материалы для чтения было непросто. Книги на беларусском языке (а также на русском) часто приходилось добывать весьма затратными способами. Доступные библиотеки зачастую располагались в отдаленных местах и были плохо составлены[254]. Большевистское правительство знало об этом дефиците печатного слова и стремилось удовлетворить образовательные потребности беларусской молодежи за счет советской литературы. При этом репрессивная политика польского государства в отношении беларусского меньшинства заставляла многих смотреть на советскую Беларусь с надеждой.