Участнику подполья приходилось противостоять особого рода опасностям. Наиболее очевидной из них, как и для всех бойцов, был риск погибнуть. Но к нему добавлялись слежка, предательство, пытки, угрозы, нависавшие над близкими людьми. Те, кто отказался мириться с новыми порядками, установленными в 1940 году, очень быстро осознали, что в завязавшейся борьбе дозволены любые средства. Каждый понимал ее отличие от боевых действий регулярной армии. Большинство из тех, кто стремился покинуть территорию страны, чтобы присоединиться к «Свободной Франции», хотели участвовать в открытых сражениях с врагом, в Африке или на море. Для многих военных конспирация, которой требовала тайная война, вступала в противоречие с давно и глубоко усвоенным кодексом чести. Поначалу голлистские службы испытывали большие трудности с набором добровольцев, готовых отправиться на задания во Францию. «Генерал звал их в бой, – заметил Андре Манюэль в 1941 году, – а РС предлагала вести тайную, опасную, бесславную работу во Франции в одиночестве». Но постепенно подпольная борьба получила признание у добровольцев. В июле 1942 года Жак Бинген сравнивал мужество солдат, сражавшихся при Мурзуке и Бир-Хакейме, и бойцов армии теней, а в июле 1943-го эту мысль развивал Пьер Броссолет.

Изоляция была еще одной особенностью, которая отличала подпольщика от солдата регулярной армии. Однако это распространенное представление нуждается в некоторых коррективах. Одиночество, отказ от обычного образа жизни, короче говоря, аскетизм провозглашались коммунистами и некоторыми штабами основополагающими добродетелями, но в действительности они плохо согласовались с обширными социальными связями, отличающими движения. Многие их активисты пытались совместить подпольную работу с семейной жизнью, дружескими отношениями, любовными связями, и все это накладывалось одно на другое. Возможно, участники сетей, занимавшихся разведкой, диверсиями, организацией побегов, больше склонялись к тому, чтобы замкнуться в узком кругу. Лидер «Освобождения-Север» Кристиан Пино в докладе, составленном в январе 1943 года, подчеркивал различие между теми, кто избрал боевую и политическую работу в подполье:

Обращаю ваше внимание на отличия в характере и методах работы между военизированными и политическими организациями Сопротивления. Первые состоят главным образом из людей, связанных дисциплиной, субординацией и тайной. Вторые, напротив, объединяют множество народа, и их участники занимаются индивидуальной и общественной работой в рамках своей повседневной жизни. <…> Сопротивление с оружием в руках требует субординации, дисциплины и осторожности, что несовместимо с самим понятием массового движения. Участники боевых групп должны быть способны быстро перемещаться, сражаться, идти на довольно большой риск. Таких немного. Наоборот, политическое Сопротивление не требует субординации и объединяет очень широкие слои населения. Оно оставляет каждому большое поле для личной инициативы. Пропаганда не требует секретности.

Жан Кавайес и его помощник Жан Госсе, активисты «Освобождения-Север», в какой-то момент предпочли вооруженную борьбу – разведку и боевые операции. Тогда им пришлось изменить и свой образ жизни: их выход из движения и вступление в сеть «Когорта» сопровождались разрывом прежних социальных связей. В начале 1942 года Жан Госсе покинул свой дом в Со[201] и переехал в комнату в Париже под предлогом необходимости работы над диссертацией. Он пустил слух, что в семье у него не все ладно… как и было в действительности. Но истинная причина того, что он предпочел скитаться с явки на явку, заключалась в невозможности совместить семейную жизнь с подпольной работой:

«Выбирая „профессию“ подпольщика, – писал Госсе в 1943 году, – невозможно представить, насколько немыслимо заниматься ею как любитель. Постепенно ей приходится посвящать себя целиком, от чего страдает постоянная работа, а для свободного творчества времени не остается».

В Лондоне бойцы подполья вызывали все большее восхищение. В 1943 году Жозеф Кессель написал книгу «Армия теней», дань уважения тайной Франции, которая предпочла жить по правилам подполья. «Национальный герой, – писал он в предисловии, – это подпольщик, нелегал». Жена Рене Плевена Аннета, приехав в Лондон весной 1942 года, была зачарована рассказами встреченных ею участников Сопротивления. В августе она писала дочери о тех, кто с риском для жизни вел работу во Франции:

Все они герои, более великие, чем те, которыми мы привыкли восхищаться в истории, ибо борьба ведется во мраке и они не могут опереться на плечо товарища, чтобы придать себе мужества, как бывает в открытом бою. Постоянная схватка во тьме – и ни минуты передышки, ни часа, когда можно почувствовать себя в безопасности. И их может ждать что угодно: от мелких неприятностей до концлагерей и смерти.

Шесть месяцев спустя, после гибели Фреда Скамарони, отправленного ЦБРО на Корсику, который, вынеся ужасные пытки, перерезал себе горло в камере крепости Аяччо, Пасси иными словами выразил ту же самую мысль:

«Умереть в секретной миссии, – писал он британскому коллеге, – как мне кажется, гораздо тяжелее, чем на поле боя; это смерть в одиночестве, в безвестности, которую принимаешь по своей воле».

22 сентября 1944 года Глеб Сивирин, командовавший маки на севере Вара[202], писал в заключительных строках своего дневника:

…Наверняка огромное большинство людей не поймет, что было самым трудным в нашей партизанской жизни. Холод, отсутствие удобств, тяжелые переходы – ничто по сравнению с постоянным ощущением угрозы, когда чувствуешь себя затравленным зверем. <…> Опасности войны – ничто на фоне этого постоянного напряжения, без передышки, без минуты покоя, в то время как солдат может расслабиться и почувствовать себя в безопасности в расположении своих войск. Именно это было самым тяжким и мучительным в нашей жизни.

Как свидетельствует трагический пример Скамарони, подпольщик оставался одинок не только в борьбе, но и в страданиях, которые ожидали его после ареста. Участники Сопротивления не любили говорить о снедавшей их неотступной тревоге. Она могла быть связана с лежавшей на них ответственностью. Но также – со страхом перед пытками, а еще больше – с опасением не оправдать доверия своих товарищей по борьбе. В «Армии теней» Жозеф Кессель вкладывает эти мысли в уста Жербье:

Боязнь не выдержать пыток, страх выдать явки и имена стал у многих болезненным наваждением. Люди боятся не столько мучений и пыток, сколько собственной слабости. Никто не знает заранее, что он способен выдержать. И люди дрожат при мысли, что обрекли товарищей на смерть, провалили организацию, предали дело, которое для них дороже жизни. У иных это опасение превратилось в навязчивую идею. С нею они ложатся, с нею встают. По сто раз в день проверяют, при них ли ампула с ядом. И кончают с собой до того, как исчерпаны все шансы. Ибо шанс выжить таит для них опасность заговорить и предать[203].

Писатель знал, о чем говорил, поскольку его книга написана на документальных источниках, рассказах подпольщиков, прибывавших из Франции, и обрывках информации, которые предоставили ему секретные службы. Другие также сообщали о подобных навязчивых мыслях. Андре Постель-Вине, арестованный немцами в Париже 14 декабря 1941 года и заключенный в тюрьму Санте, писал в своей книге «Отчаянный побег: Воспоминания 1941–1942 годов»: «Я боялся не за себя. Я боялся выдать имена». Именно это толкнуло его на попытку самоубийства, когда он бросился в лестничный пролет перед первым допросом. Весной 1943 года Поль Блан, один из основателей Военной и гражданской организации, объяснял ЦБРО в Лондоне, почему он решил возвести «непроницаемые перегородки» между различными группами своей организации:

Я говорил, что нельзя доверять даже самим себе. Я не знаю, сколько смогу продержаться, предполагая, что нас арестуют и будут пытать, какая боль заставит меня заговорить.

Жан Эраль, агент ЦБРО, отправленный во Францию в июне 1942 года, по возвращении в Лондон более года спустя, после ареста и побега, вспоминал:

Мысль о предстоящих пытках неотвязно преследовала меня, мне казалось, что я не выдержу… Я заговорю, расскажу все… Все! И всех схватят… и тоже будут мучить… и тоже расстреляют… Мне заранее было стыдно… Товарищи погибнут из-за меня… И я погибну тоже!.. Мысли неслись по замкнутому кругу, я сходил с ума… сходил с ума…

Не у всех подпольщиков был при себе яд, который позволил бы им избежать пыток. Этой «привилегией» обладали только те агенты, которым британские спецслужбы выдавали ампулу с цианидом, вызывавшим смерть через несколько секунд. В конце 1941 года Андре Манюэль советовал своим людям использовать ее в случае ареста. Некоторые отказались. В феврале 1944 года Пьер Броссолет писал жене из тюрьмы:

Когда нас [схватили], я сразу подумал о том, чтобы прибегнуть к крайнему средству, которое у меня оставалось. Но решил, что ipso facto[204] усугублю положение всех чернорабочих[205], и избрал другую линию поведения.

Через месяц, вынеся ужасные пытки, он все же покончил с собой, выбросившись из окна шестого этажа штаб-квартиры гестапо на проспекте Фоша в Париже. Анри Лаби, Рене-Жорж Вейль, Пьер Маршаль и Жак Бинген предпочли принять яд.