Так подпольное сообщество постепенно обретало формы, но при этом никаких четко определенных предписаний для его участников заведомо не существовало. Хотя не все здесь находились в одинаковой ситуации, поскольку некоторые группы позаботились о выработке правил подполья. Коммунистическая партия, находившаяся на нелегальном положении с сентября 1939 года, уже давно размышляла над этим вопросом и предписала своим активистам некоторые принципы поведения.

Члены «троек» теоретически должны были знать друг друга только по псевдонимам и встречаться по предварительной договоренности. Замкнутость требовалась безусловно, связи между группами одного уровня запрещались. Даже если подобные принципы, за которыми пристально следили партийные кадровые службы, на деле соблюдались не всегда, эти строгие правила составляли исключение в подполье, кроме разве что разведывательных сетей. Активисты компартии подчинялись дисциплине не только на свободе, но и в заключении, что производило сильное впечатление на других участников Сопротивления. Это способствовало престижу Коммунистической партии, который заставил позабыть о ее сектантстве и колебаниях 1940–1941 годов.

И все же строгим правилам следовали не всегда, либо по небрежению, либо из-за того, что подпольная работа порой требовала идти на риск. Лондонские или алжирские секретные службы, действовавшие во Франции, составляли инструкции для агентов, засылаемых в страну. УСО при их подготовке уделяло немало внимания проблеме поведения нелегалов. После ряда неудач с весны 1943 года к вербовке новых агентов стали привлекать психологов и психиатров, чтобы, по словам Пасси, «отстранить некоторых добровольцев, которых сочтут неспособными к подпольной работе». После технической подготовки, на заключительном этапе обучения, именовавшемся «Группой Б», людей учили приспосабливаться к жизни вне легального поля, обеспечивать свою безопасность, организовывать связь, вербовать других агентов и руководить ими, а также распознавать врагов. Этот этап обучения завершался упражнениями «в полевых условиях», которые длились девяносто шесть часов. Не было исключением и ЦБРО. В конце 1941 года его разведывательный отдел составил свод правил для агентов. В нем подчеркивалась необходимость обеспечить себе прикрытие и «вести по возможности незаметный образ жизни, соответствующий официальной „легенде“». Значительные суммы, выдававшиеся агентам для выполнения заданий, а также определенный неудачный опыт объясняли требование службы избегать чрезмерных расходов.

Движения также постепенно вырабатывали правила поведения для своих активистов. Весной 1942 года Морис Шеванс взялся составить свод предписаний на нескольких страницах, который в своих воспоминаниях в шутку назвал «Учебником идеального подпольщика». Этот документ не получил распространения, но имелись и другие. Так, руководство региона Р1 движения «Освобождение-Юг» в конце 1942 года обратилось к «местным активистам» с четырехстраничным циркуляром, в котором подчеркивались угрозы для организации со стороны гестапо и излагалось несколько «элементарных правил безопасности»:

…а) вступать в разговоры лишь с теми, чье непосредственное сотрудничество нужно для дела… б) говорить только о том, что касается выполнения вашей конкретной задачи; в) задуматься о каждом из тех, с кем вы общаетесь, включая друзей и приятелей, с целью выявить, не происходит ли через них утечка информации. <…> Помните, что наши враги умеют работать и что один незначительный факт при сопоставлении с сотней других, столь же незначительных, может подвести их к выводу, который окажется для нас роковым. <…> Если вас схватили, упорно молчите. Тот, кто выдаст хоть какие-то сведения, – трус и предатель. Постарайтесь бежать.

ДОС в своем циркуляре от 25 февраля 1943 года напоминало об этом «законе молчания». Требование продержаться 48 часов, о котором говорилось выше, следует интерпретировать и как предупреждение об осторожности для организации, участника которой арестовали. В этом отношении коммунисты были непримиримы, требуя полного молчания от своих схваченных товарищей даже под пыткой. Партия рассматривала коммуниста как железного человека и безоговорочно осуждала тех, кто не выдержал мучений и заговорил: активистам, которые пытались оправдать это невыносимыми страданиями, партийное руководство отвечало, что «в партии не место подобным проявлениям гнилого либерализма». Движения также твердо требовали молчать, но все-таки допускали возможность выдачи некоторых сведений по истечении двух суток – за это время можно было сменить псевдонимы, явки, пароли и «почтовые ящики». В Лондоне ЦБРО с начала 1944 года заставляло будущих агентов подписать документ, в котором отмечалось, что некоторые из их арестованных товарищей выдали сведения, приведшие к другим арестам. Служба предостерегала:

Мы считаем нужным предупредить агентов, отправляющихся на задание, что лишь исключительная жестокость полиции по отношению к ним может послужить их оправданием. В случае ареста агент обязан сделать все возможное, чтобы позволить связанным с ним товарищам скрыться вместе с компрометирующими документами. Он обязан молчать 48 часов. Если арестованный агент будет уличен в том, что заговорил до истечения указанного срока, ему может быть предъявлено обвинение по статье 79 декрета от 29 июля 1939 года о преступлениях против безопасности государства.

Во всяком случае, не следует преувеличивать влияния этих правил, разработанных штабами, на деятельность мужчин и женщин на местах. Приходится констатировать, что в конечном итоге каждый обретал в борьбе свой собственный опыт. Теоретическое осмысление нередко происходило задним числом. Правила вырабатывались на ходу, и здесь также не последнюю роль играло различие в характерах и темпераменте.

Порою поражаешься неопытности, неловкости, даже ошибкам подпольщиков. На самом деле такая неопытность и обусловленный ею творческий подход были отличительной чертой Сопротивления. Никакое обучение, никакие инструкции, никакой жизненный опыт не могли в полной мере уберечь от совместных действий французских, немецких и итальянских карательных органов. Перед лицом такой мощной полицейской машины каждому поневоле приходилось действовать на свой страх и риск. Поначалу подпольщики были новичками, которым приходилось расплачиваться за свою неопытность дорогой ценой, но в итоге они сумели построить свой подземный мир, который так или иначе дал свои плоды. «Развитие подпольной организации во Франции, – писал Паскаль Копо через много лет после войны, – для каждого из ее участников было изобретательством, нередко эмпирическим путем, в невиданных прежде условиях». Этот вывод верен и для свободных французов: в 1943 году, когда им пришлось соперничать с секретными службами Жиро, которые выдвигали на передний план свой опыт и профессионализм, Пасси и его сотрудники, напротив, подчеркивали, что были «любителями». В этом они видели залог гибкости, приспособляемости, необходимых в особых обстоятельствах того времени, а своих противников объявляли косными профессионалами, использующими устарелые довоенные методы. В целом после трех лет работы сотрудники ЦБРО стали считать себя экспертами в области подпольной работы, но неизменно подчеркивали, что она не имела прецедентов в истории и постоянно перестраивалась. Уже в январе 1941 года Пасси выступал против любых форм «конформизма» и писал: «Решения встающих перед нами проблем мы не найдем ни в каких справочниках. Нужно опираться на здравый смысл». Таким образом, подполье оставалось крайне уязвимым в борьбе со специалистами по репрессиям. И все же влияние его распространялось, так что противник, несмотря на все усилия, не смог полностью уничтожить его. Карательные операции опустошали его ряды, но при этом оно постоянно перестраивалось, приспосабливалось к новой ситуации, а посеянные им семена давали ростки.