25 июля 1942 года, после двух лет подпольной работы, «Свободная Франция» задумалась о том, чтобы определить формальные критерии участия различных людей в деятельности разведывательных сетей. Руководители последних получили тайный приказ № 366. Составленный в военном и административном духе, он ставил целью уточнить обязанности и права – в частности, в том, что касалось материального обеспечения, – тех, кто вступил на путь борьбы. Подразумевалось, что каждый доброволец должен ответить на 25 вопросов, что вызвало у подпольщиков закономерный сарказм. Годы спустя Раймон Мок, которому сеть «Брут» поручила провести подобный опрос, вспоминал об этом с изумлением:

Приказ, который не принимал в расчет реалии подполья, был невыполним. <…> Такие досье, даже анонимные и частично зашифрованные, содержали сведения, которые позволили бы врагу, если бы он захотел, установить личности людей. Возникал вопрос, какому бюрократу из ЦБРО пришло в голову составлять личные дела, которые весьма заинтересовали бы гестапо!

Как бы то ни было, подобная классификация, задуманная для сетей, в приложении к широким движениям Сопротивления могла бы послужить инструментом, показывающим, что участие в подполье принимало разные формы. Для них предусматривалось три категории. Люди, помогавшие разведчикам от случая к случаю, обозначились буквой «О» (а не «П.0», как нередко встречается в литературе). Речь, например, могла идти о фермере, чье поле время от времени служило тайным аэродромом, а дом – укрытием. С точки зрения Лондона, подобные эпизодические помощники не несли никаких особенных обязательств. Если приложить эту категорию ко всему Сопротивлению, в нее можно было бы включить множество тех, кто порой помогал организациям, не вступая в них, а значит, не был подпольщиком в строгом смысле слова. Например, такие люди в случае необходимости становились распространителями газет и листовок. Границу между ними и населением в целом провести непросто, именно потому, что Сопротивление представляло собой одновременно разновидность деятельности и общественное движение.

Следующей категорией были постоянные агенты, легальным прикрытием которым служила профессиональная деятельность (П1): они подписывали заявление о вступлении в СФС, но не связывали себя никаким договором, то есть добровольно подчинялись дисциплине, отдавая борьбе часть своего времени. Эта категория включала в себя тех участников Сопротивления, кто совмещал профессиональную деятельность с работой в подполье, то есть большинство активистов. Так, Жан-Пьер Леви был торговым служащим в компании «Сак-Юньон, Вейль и К°», пока в декабре 1942 года полиция не пришла к его матери, что вынудило его перейти на нелегальное положение. Люси Обрак преподавала в старшей школе для девочек в Лионе до октября 1943 года, хотя в тот год не выходила на работу, беря больничные.

Наконец, «Свободная Франция» выделяла третью категорию (П2) – «профессиональных» агентов, которые посвящали службе все свое время. Они подписывали – лично или по доверенности – безусловное обязательство служить в СФС. Им присваивалось воинское звание, если прежде они его не имели, и такие агенты подчинялись строгой военной дисциплине. Только они, оставаясь во Франции, рассматривались как полноправные бойцы СФС. Несмотря на такое административное разграничение, все арестованные агенты впоследствии стали считаться П2. Эту категорию трудно распространить на Сопротивление в целом, для участников которого добровольный характер деятельности всегда превалировал над воинской дисциплиной. Однако агентов П2 можно условно соотнести с активистами движений, которые полностью ушли в подполье, получали довольствие от организаций и в этом отношении целиком зависели от них. Примером служит группа молодых людей родом из Рубе, которые в 1942 году обосновались в Лионе и работали связными «Освобождения-Юг», посвящая этому все свое время: Бернар Вольф, рабочий 20 лет, и его жена Рене 22 лет, Эдуард Дюбремфо, трамвайщик 20 лет, Морис Лепутр, рабочий 22 лет, и его жена Жоржетта, работница 23 лет, Раймон Эго, рабочий 23 лет, Пьер Эспель, подмастерье каменщика 17 лет, Андре Лао, квалифицированный рабочий ткацкого производства 20 лет, и Жерар Повель, рабочий 23 лет. К этой категории, очевидно, можно отнести и руководителей движений, которых быстро стала разыскивать полиция, и они скрывались в убежищах, известных лишь самым близким соратникам. Так, Эммануэль д’Астье и Анри Френе жили на конспиративных квартирах, не имея никакого легального прикрытия. Но и здесь ситуация могла различаться: Раймону Самюэлю и Жану Мулену долго удавалось вести двойную жизнь. Первый был одновременно Раймоном Самюэлем, инженером на стройке в Броне, и Франсуа Валле, проживавшим в доме 16 по улице Сент-Клотильд в лионском районе Круа-Рус, в маленькой квартирке, где хранились его личные вещи (пижама, зубная щетка и др.), чтобы ввести в заблуждение полицию. В Сопротивлении его знали как Обрака. Префект Жан Мулен исчез, как только первый раз покинул Францию. По возвращении он стал одновременно Жаном Муленом, владельцем галереи живописи в Ницце, Жозефом Мерсье, с фальшивыми документами на имя которого он ездил по стране, и Рексом, эмиссаром генерала де Голля.

Наконец, возникновение маки вызвало к жизни особую форму подпольной деятельности в сельской местности. Скрываться в деревне совсем не то, что в городе. Подпольщику уже не приходилось обманывать местное общество, жить по правилам которого он отказывался; он формировал собственное окружение, со своими правилами, за пределами легального поля, с которым, однако, оставался связан тысячью нитей, необходимых для выживания. Речь шла о том, чтобы избежать внимания извне – вишистов и оккупантов – и стать неуловимым.

Учитывая опасности жестокой игры в кошки-мышки, которую подпольщики вынуждены были вести с преследующей их полицией, им следовало быть осмотрительными. Использовали ли они псевдонимы или поддельные документы, возникла целая система предосторожностей, которые в разных группах несколько различались. Пароли позволяли убедиться, что незнакомому человеку можно доверять. Например, если кто-нибудь стучался в дверь и говорил открывшему ее: «Под мост Мирабо уплывает Сена…», а в ответ слышал: «…И наша любовь»[200], – значит, он обратился по адресу.

Поддерживать связь между подпольщиками помогала и система «почтовых ящиков»: в них связные оставляли послания и забирали ответы. Иногда это были настоящие почтовые ящики, установленные в подъездах на первом этаже. Порой их роль играли люди, например продавщицы магазинов, которые передавали письма. Вся эта организация предполагала постоянные перемещения, пешком или на велосипеде, если повезло его раздобыть и уберечь от воров.

Независимо от формы участия в Сопротивлении, жизнь в подполье, нередко однообразная, если речь шла о «почтовых ящиках», но при этом исполненная непреходящей тревоги, истощала физические и нервные силы. Рассказывая после освобождения о последней встрече с Жаном Кавайесом в августе 1943 года, д’Астье описывал его как человека, находившегося в постоянном напряжении, на грани срыва. Элен Терре, командовавшая женским отрядом «Свободной Франции», вспоминала, как начиная с 1942 года в Лондон стали прибывать из Франции девушки и женщины, совершенно «измотанные»:

Работа в подполье вывела их из равновесия. Они не желали взять передышку, но мы понимали, что иначе им грозит нервный срыв и депрессия. Нелегко нам с ними пришлось.