Подпольный мир имел ту особенность, что обитатели его скрывались под псевдонимами, нередко связанными с «прикрытием», то есть с вымышленными биографиями, которые позволяли действовать в легальном поле.

В мае 1943 года в Лондоне Андре Филип выступил с лекцией, имевшей успех, в которой рассказал о своих многочисленных перевоплощениях. Как вспоминала одна из слушательниц:

У него имелось три разных удостоверения личности, и все это представлялось очень запутанным. Прежде всего, «полностью поддельные документы», потом «подлинные поддельные документы», а еще «поддельные подлинные документы» и, наконец, его «настоящее фото». Надо было слышать его рассказ, чтобы разобраться!!!

Поначалу составленные в спешке и кое-как, «прикрытия» со временем стали разрабатываться все более тщательно. По крайней мере для тех, кто выполнял ответственную работу, поскольку они должны были выдержать элементарную проверку в полиции. Старательно подготовленные, эти документы представляли собой серьезную защиту; в удостоверении личности указывался адрес квартиры, снятой на имя его обладателя.

Кроме того, подпольщики использовали псевдонимы, обыкновенно состоявшие из одного слова или имени; их использовали для соблюдения секретности, но также они предназначались для товарищей по борьбе, которые только одни и должны были узнавать друг друга.

Выбор позывного не всегда был делом случая. Если Жан Мулен назвался Рексом[196], то можно предположить, что этот псевдоним подчеркивал важность его миссии. Придумать себе подпольную кличку также означало проявить свободу воли, нередко со скрытым смыслом. Так, Жак Бинген, шурин Андре Ситроена, откликался на позывные Тальбот[197] или Кадиллак, а Копо был Кортоном по названию марочного бургундского вина из Бона, которое производилось поблизости от его родного дома в Перно-Вержелесе. Андре Болье, отвечавший за печать в движении «Борьба», выбрал себе подпольные клички Картон и Велень[198]. С осени 1943 года ЦБРО присваивало своим агентам псевдонимы в соответствии с их заданиями. Диверсантам нередко давались прозвища по названию плавучих средств (Баркас, Куттер[199], Лодка, Трирема и др.), инструментов (Резец, Заступ, Нож и др.) и из области коннозаводства (Седло, Галоп, Узда и др.). В некоторых случаях псевдоним практически не играл защитной роли: в замкнутом кругу подпольщиков редко кто не знал в 1943 году, что под позывным Неф скрывается Анри Френе, а Бернар – не кто иной, как Эммануэль д’Астье. Последний признавал, что настолько отождествил себя со своим псевдонимом, что вряд ли бы откликнулся сразу же, если бы кто-то назвал его настоящим именем. Другие скрывали свою личность до конца. Даниэль Кордье, секретарь Жана Мулена, утверждал, что лишь после освобождения узнал, как в действительности звали его шефа.

Для людей, далеких от мира подполья, различие между именем в поддельных документах и псевдонимом не вполне понятно. Об этом пишет Роже Вайян в своем документальном романе «Странная игра» (1945):

Марату [самому Вайяну] всегда хотелось рассмеяться, когда он слышал: «Месье Марат», «Месье Родриге» [Жак-Франсис Роллан], – поскольку Марат и Родриге, разумеется, были псевдонимами, подпольными кличками. Он выбрал имя Марата, чтобы поддеть своего «шефа» – Каракаллу [Даниэля Кордье]; тот, хоть и восхищался Красной армией, отнюдь не был революционером, даже рассказывал, что перед войной вступил в «Аксьон франсез».

Так, в 1942 году лондонские службы в своих отчетах могли назвать Эммануэля д’Астье месье Бернаром, что воспринималось несколько сюрреалистично.

Уход в подполье воспринимался его участниками по-разному, в зависимости от их прежней биографии и уклада жизни. Пьер Жорж, ставший активистом компартии в 14 лет и прошедший Гражданскую войну в Испании, имел большой опыт нелегальной работы. Префект Жан Мулен или генерал Шарль Делестрен были, безусловно, гораздо менее приспособлены к тому, чтобы проявить неповиновение властям и вступить в борьбу с ними, чем кадровые коммунисты.

Впрочем, не все участники Сопротивления уходили в подполье. Те из них, кто признавал законность правительства Виши, не думали скрываться, разве что от оккупантов. Такая позиция, как мы видели, не выдержала проверки временем: рано или поздно каждому пришлось нарушить порядки, установленные Французским государством и немецкими захватчиками. Таким образом, участие в Сопротивлении по сути своей подразумевало неповиновение.

Некоторые подпольщики полностью переходили на нелегальное положение. Это происходило в разное время и при различных обстоятельствах. Такой прыжок в неизвестность вполне мог совмещаться с «видимостью законопослушности», и тогда участник Сопротивления вращался одновременно в двух сферах: легальной, где должен был вводить окружающих в заблуждение, и подпольной.

По большому счету, невозможно представить, что чувствовали люди, отважившиеся сделать решающий шаг. Публикации, отчеты, телеграммы и прочие циркуляры, обнаруженные в архивах, не содержат об этом практически никакой информации. Лишь в чрезвычайной ситуации подпольщик мог приоткрыть забрало. Так что тексты, в которых раскрывается состояние души участников Сопротивления во время войны, можно пересчитать по пальцам одной руки. Причем эти редкие следы оставили в основном представители руководства движения, а о чувствах и представлениях рядовых борцов, следовательно, почти ничего не известно.