В истории Сопротивления, переживавшего взлеты и падения, лето 1943 года на самом деле было критическим моментом. Репрессии выкашивали ряды его бойцов повсюду и на всех уровнях.
В северной зоне агент-француз на службе немцев, внедренный в «Защиту Франции», помог устроить ловушку, которая привела к аресту 20 июля 48 человек, среди которых были Женевьева де Голль[177], Юбер Вианне и Жак Люссеран, входившие в руководство движения. Незадолго до этого, 14 июля, вышел номер его газеты, где рассказывалось о пытках, которым подвергали арестованных подпольщиков; возобновить ее выпуск удалось лишь через шесть недель. Но, как нередко случалось, последствия преследований оказались неожиданными: «Защита Франции» реорганизовалась, нашла типографии в южной зоне и к октябрю тираж ее издания удвоился, достигнув 200 тысяч экземпляров.
Но и на юге свирепствовали репрессии. В апреле – октябре движение «Освобождение» понесло ужасающие потери. Один за другим были арестованы руководитель марсельского региона, инженер Морис Вервье 32 лет и главы департаментских отделений: докер, активист ВКТ Пьер Ферри-Пизани 42 лет в Устьях Роны, доктор Эли Леви 48 лет в Приморских Альпах, железнодорожник, член ФКХТ, инвалид Первой мировой Виктор Моризо 47 лет в Савойе, промышленник Робер Кан 34 лет в Луаре, предприниматель-социалист Пьер Пьери 40 лет в Ардеше, торговец автомобилями Альбен Давен 55 лет в Дроме, хозяин стекольной лавки Поль Пиода 36 лет в Эне, бельгиец-подпольщик Андре Бье 39 лет в Шере, виноторговец Валантен Лемуан 47 лет в Верхней Вьенне.
Эта лавина арестов обрушилась на региональных и департаментских руководителей, зачастую с самого начала участвовавших в движении и игравших в нем важную роль. На основе личного опыта руководства подпольем Клод Бурде обращал на это особое внимание:
Могут подумать… будто руководители региона или департамента ничего не делали, поскольку все задания поручались специалистам. Однако верно обратное. Кто-то мог внести технический вклад в работу, но именно руководители вдыхали в нее жизнь, они знали своих людей, отбирали их или утверждали их предложения. Можно сказать, они ковали оружие. Если они плохо делали свою работу, то оставались безоружными, и руководителям служб не к кому было обращаться.
Значит, следовало переосмыслить организацию подполья, основы которого зашатались в тот самый момент, когда в южной зоне шло нелегкое обсуждение вопроса о том, кого делегировать в руководство Движений объединенного Сопротивления.
И именно тогда на руководящие органы подполья обрушилась беда. И прежде всего на Главную делегацию – службу, призванную содействовать Жану Мулену. Название наводит на мысль о полноценной администрации. Но это было не так. Даниэль Кордье, на котором держалась вся работа секретариата Мулена, приводит имена лишь девяти его сотрудников: Лоры Дибольд, Юга Лимонти, Сюзетты Оливье-Лебон, Жозефа Ван Диворта, Жоржа Аршембо, Лорана Жирара, Луи Раппа, Элен Верне, Тони де Граафа. Конечно, секретариат – это еще не вся Главная делегация. Но даже если добавить к нему маленькую группу офицеров, прибывших из Лондона для организации связи и воздушных операций, членов Бюро информации и печати под руководством Жоржа Бидо и Главного исследовательского совета, численность структуры не превышала сорока человек. Поэтому следует подчеркнуть одно важное обстоятельство: Делегация по необходимости находилась в непосредственной связи с живыми силами движений и грань между ними, которая могла бы показаться четкой, на самом деле провести нелегко.
Об этом свидетельствует, например, письмо Анны-Мари Бауэр, которая участвовала в движении «Освобождение-Юг», а затем перешла в Службу воздушных и морских операций в качестве связного Поля Шмидта (Кима), офицера ЦБРО. 24 июля 1943 года Бауэр была арестована, подвергнута пыткам и отправлена в Равенсбрюк. В 1958 году, вспоминая о характере своей работы с Кимом, она писала:
Ким упрекал людей из «Осво»[178] (особенно д’Астье) в том, что они больше занимаются политикой, чем вооруженной борьбой, и преувеличивают число своих активистов, стремясь придать вес собственному движению. В разговорах со мной он сетовал на трудности с организацией надежных явочных квартир и «почтовых ящиков» (если в Лионе действительно насчитывалось так много подпольщиков…). Когда он просил добровольцев для операций (направленных, в частности, против машин с пеленгаторами, которые появились в южной зоне уже в 1942 году), никто не откликался на его призыв (то есть главное внимание уделялось газете и пропаганде, в ущерб всему остальному). Меня поразила справедливость его упреков. Однако Ким как будто позабыл, что именно группа из «Осво» встретила его во Франции и работа его была бы совершенно невозможна без контактов с движением. <…> Я старалась сгладить острые углы с обеих сторон. Но для агента, который не знал, как начинали движения, какого труда им стоила каждая явка, каждый «почтовый ящик», создание каждой группы, – недостатки казались важнее успехов. Сколько секретарей, связных, организаторов встреч десантов… также в свой черед затаивших обиды на движения, были предоставлены агентам этими самыми движениями?
Подобные категоричные суждения свидетельствуют о непонимании трудностей, с которыми приходилось сталкиваться каждому. На них наложила отпечаток пристрастность, которая была наиболее характерна для всех участников этих полных превратностей событий.
И тем не менее, несмотря на все разногласия, имевшие место весной, летом 1943 года между руководящими центрами движений южной зоны и Главной делегацией установилась тесная связь. И именно тогда, 21 июня, на это хрупкое и уязвимое подпольное сообщество обрушился удар.
В тот день руководители подполья собрались в Калюире близ Лиона, в доме доктора Дюгужона. Жан Мулен созвал их, чтобы обсудить реорганизацию командования ТА после ареста в Париже генерала Делестрена. В собрании участвовало восемь человек: сам Жан Мулен, Андре Лассань, заместитель Делестрена по южной зоне Бруно Лара, руководивший всеми операциями снабжения по воздуху и десантирования во Франции, Альбер Лаказ, незадолго до того ставший членом штаба ТА, Анри Обри, начальник аппарата генерала Делестрена, Эмиль Шварцфельд, лидер движения «Франция прежде всего», Раймон Обрак, прикомандированный к штабу ТА, и Рене Арди, активист «Борьбы» и руководитель ВГА-Желдор, которого Пьер Бенувиль уполномочил участвовать в совещании вместе него.
Шварцфельд, Обрак и Мулен опоздали, и секретарша врача отвела их в приемную. Несколько минут спустя Клаус Барбье и его подручные, гестаповцы из Лиона, ворвались в дом доктора и схватили всех присутствующих. Подпольщиков собрали на втором этаже, а пациентов на первом. Рене Арди единственному удалось бежать, несмотря на то что в него стреляли и ранили. Он сразу же навлек на себя подозрения: немцы явно заранее знали о собрании, на которое Арди изначально не пригласили, и его побег вызывал вопросы. Подозрения усугубило то, что вскоре он был арестован французской полицией и передан СД, которая поместила его в немецкий госпиталь в квартале Круа-Рус, откуда он 3 августа вновь бежал с невероятными приключениями. После войны Арди дважды предстал перед судом, в 1947 и 1950 годах: в первый раз его оправдали, истолковав сомнения в его пользу, во второй – не удалось набрать большинства голосов судей, необходимого для вынесения обвинительного приговора.
Это дело, о котором немало писали, остается загадочным, поскольку доступные архивы не позволяют однозначно ответить на связанные с ним вопросы. Ранее, 28 апреля, в Марселе был схвачен и переметнулся на сторону врага Жан Мюльтон, секретарь Мориса Шеванса (Бертена), руководителя ДОС департамента Устьев Роны. Мюльтон стал работать на Эрнста Дункера (Делажа), начальника марсельской СД. Прикомандированный к IV отделу СД в Лионе, именно он указал на Арди, которого арестовали в ночь с 7 на 8 июня в вагоне поезда близ Шалон-сюр-Сона[179]. Неожиданно объявившись несколько дней спустя[180], Арди не был отстранен от работы и продолжал свою деятельность как ни в чем не бывало. Анри Обри не только не предупредил Шарля Делестрена о том, что 28 мая немцы перехватили незашифрованное письмо, где говорилось о встрече с Арди, назначенной на 9 июня, но и передал этому последнему, вероятно, по поручению Бенувиля, приглашение на важное совещание 21 июня. Встретившись с Муленом утром того же дня, Обри не сообщил ему о том, что на собрании будет Арди. Есть все основания полагать, что Бенувиль, желая повлиять на назначение нового командующего ТА, посчитал, будто поддержка Арди окажется полезной для Обри, если у того возникнет спор с Муленом. Не вызывает никаких сомнений, что приглашение Арди на совещание шло вразрез с элементарными правилами безопасности. Тем более – а это весьма вероятно – Бенувиль знал, что того арестовали в ночь с 7 на 8 июня, а затем выпустили на свободу. При чтении докладов Кальтенбруннера 27 мая и 29 июня, а также отчета «Флора» 19 июля, подписанного Эрнстом Дункером, невозможно не питать серьезных подозрений в отношении Рене Арди[181].
Нередко приходится читать, что собрание в Калюире не сопровождалось достаточными предосторожностями. Но это представление, составленное задним числом и не учитывающее реалий подполья июня 1943 года. Даже Мулен, который сегодня видится нам влиятельным вождем армии теней, постоянно сталкивался с трагической нехваткой средств. В своем последнем письме генералу де Голлю 15 июня он делился «дурными предчувствиями». Арест Делестрена Мулен объяснял тем, что лондонские службы оставались глухи к его постоянным просьбам о помощи. И писал в заключение: «Неужели должно произойти что-то худшее, чтобы меры наконец были приняты?» Так или иначе, никакие предосторожности не могли бы предотвратить жестокого удара, когда враг располагал точными сведениями, полученными в результате предательства одного из подпольщиков.
При аресте у Мулена нашли фальшивые документы на имя Жака Мартеля, декоратора, а также письмо некоего врача, просившего о консультации доктора Дюгужона. Вероятно, личность лидера подполья удалось установить 23 июня. Барбье долго пытал его, а затем, около 28 июня, отправил в парижский пригород Нейи, в руки главаря столичного гестапо Карла Бёмельбурга. По официальным данным, Мулен умер 8 июля на вокзале в Меце, когда его везли в Берлин. То, что такого ценного пленника замучили до смерти, означало: палачи относились к подпольщикам как к террористам, которым не полагалась никакая правовая защита. Не подлежит сомнению одно: Мулен никого не выдал. Ему была известна вся структура Сопротивления. Он пожертвовал жизнью, чтобы уберечь его от разгрома.
Гибель человека, который совмещал руководство ДОС и Советом Сопротивления, возглавляя одновременно Главную делегацию, приостановила развитие движения, которому, казалось, ничто не могло помешать.