Тем летом рождался героический эпос Сопротивления. 18 июня в лондонском Альберт-Холле Пьер Броссолет, отдавая дань памяти павшим бойцам «Сражающейся Франции», говорил о смысле борьбы, которая велась уже три года. Ее он рассматривал в контексте всей истории Франции (от Жанны д’Арк до «солдат II года»[172] и «героев Марны[173] и Вердена»), решительно подчеркивая особый характер борцов подполья, ибо все они вступили в битву добровольно, не смирившись с поражением страны. Броссолет описывал Сопротивление как эпопею, черпая сравнения в мифологии:

История скажет, через какую «Одиссею» пришлось им пройти, чтобы обессмертить себя в своей «Илиаде».

В его устах павшие бойцы «Сражающейся Франции» представали героями в античном понимании слова:

И вот теперь в ясных небесах своей славы они говорят друг с другом, как вершины над облаками, они призывают друг друга словно звезды.

Говоря о Мурзуке[174], Бир-Хакейме, Эль-Аламейне[175], солдатах Леклера и Кёнига, моряках, подводниках, летчиках, он выстраивал иерархию, на вершине которой находились бойцы подполья:

И оттуда, из мрака мучений и неволи, им отвечает взволнованный голос – голос павших в подпольной борьбе во Франции, лучших из лучших, тех, кто смерти вопреки возрождал работу наших сетей и движений, голос заложников, казненных в Париже и Шатобриане, расстрелянных, что молчали под пыткой и лишь единожды разомкнули уста, чтобы воскликнуть в час своей казни: «Да здравствует Франция!»

В этих патетических словах выразилась зрелость Сопротивления летом 1943 года. Но также подчеркивалось, что «Сражающаяся Франция» была делом меньшинства, элиты. Хотя она благодаря солидарности населения постепенно становилась общественным движением, она оставалась явлением таинственным, овеянным легендой, вездесущим, которое под ударами репрессий лишь делалось сильнее. 29 августа на Би-би-си Морис Шуманн почтил память Оноре д’Эстьена д’Орва, именем которого были названы корабль «Свободной Франции» и партизанский отряд: «Д’Эстьен д’Орв по-прежнему с нами, он продолжает борьбу как французский моряк и как „боец-доброволец, солдат без униформы“».

Генерал де Голль, со своей стороны, стремился символически объединить Сопротивление внутри страны и за ее пределами, учредив в феврале 1943 года медаль Сопротивления как «награду за выдающиеся акты веры и мужества, которые во Франции, в Империи и за рубежом внесли вклад в сопротивление французского народа врагу и его пособникам начиная с 18 июня 1940 года».

Подпольная пресса также постоянно писала о репрессиях, проводимых правительством Виши и оккупантами; в 1941–1944 годах «Либерасьон» южной зоны посвятила этой теме 53 статьи. Размах преследований вынудил подпольщиков ужесточить свои позиции и высказывания. В редакционной статье, озаглавленной «„Терроризм“ и национальное восстание», опубликованной в № 38 от 30 октября 1943 года, газета с гордостью заявляла: «„Терроризм“ означает террор, страх – тот, что внушаем мы». И уточняла: «Мы не боимся брать на себя ответственность за все боевые акции, проводимые нами».

Коммунистическая партия тоже славила своих мучеников, фигуры которых выдвигала как символы борьбы. Так она формировала память о них, видя в ней мобилизующую силу движения. Их легендарные образы служили созданию, а затем утверждению собственной героической истории ФКП. 20 июня Фернан Гренье, представитель партии в Лондоне, обращаясь по Би-би-си к слушателям из французской столицы, составил мартиролог – коммунистический, – вспоминая о своих соратниках-парижанах:

Мой товарищ по заключению в Клерво[176] Шарль Мишель, депутат XV округа; муниципальные советники Морис Гардет, Леон Фро, Рене Ле-Галь, Раймон Лоссеран. И наш Тембо, металлист, и наш Пьер Семар, железнодорожник, и наш 17-летний Ги Моке! И наши героини, девушки-связные Симона Лефевр и Мари Шлосс, 18 и 22 лет! И наши студенты, сраженные немецкими пулями на площади Звезды 11 ноября 40-го, и наш Габриэль Пери, расстрелянный в Мон-Валерьене, и наш Жан Катла, обезглавленный по приказанию вишистского трибунала! Их слишком много, увы, чтобы перечислить всех!

С октября 1942 года партия свято чтила память заложников, казненных в Шатобриане. Как и ученых Жоржа Политцера и Жака Соломона, профсоюзного активиста металлиста Жан-Пьера Тембо и железнодорожника Пьера Семара.

Несмотря на эпический пафос Броссолета, несмотря на легенду, которая уже овеяла деяния подпольщиков и память об их павших борцах, Сопротивление переживало черный период летом 1943 года, в тот самый момент, когда, казалось, его неустанная деятельность на протяжении трех напряженных, изматывающих лет начала приносить первые плоды.