В действительности маки представляли собой лишь малую часть Франции несогласных, которая неуклонно ширилась и развивалась. Протест радикализировался и одновременно переставал быть маргинальным. Формы поведения, характерные для Сопротивления, постепенно распространялись в обществе, что наблюдалось почти повсеместно. Это не означает, что Сопротивление стало заметнее. Чем сильнее влияло оно на общество, тем труднее становилось выявить его.

Под понятиями «дух Сопротивления», «пассивное гражданское Сопротивление» (Жак Семлен), «практики несогласия» (Пьер Лабори) или даже «инфраполитика» имеется в виду множество способов сопротивляться «украдкой» (Джеймс Скотт), то есть исподволь, не вступая в прямое столкновение с властями. В городах, а с некоторых пор и на селе люди находили тысячу и один способ противодействия оккупантам и Виши. Эта вселенная несогласия проявляла себя в самой разнообразной деятельности, от активной помощи партизанам и коллективного отказа выдавать их до хитростей, к которым прибегали люди в условиях нехватки продовольствия (черный рынок, обман при реквизициях продуктов, браконьерство и даже тайный убой скота), не говоря уже о слушании передач английского радио или участии в тайных танцевальных вечерах.

Подобное поведение тесно связано с крестьянской хитростью и сметкой и подпитывалось глубоко укоренившимся чувством принадлежности к одной общине. Насмешки над оккупантами – немцами и итальянцами, грубые шутки и обидные куплеты в их адрес возрождали давние формы «кошачьих концертов» и карнавалов. Эти и еще многие выходящие за рамки дозволенного практики помогали людям восстановить самоуважение, которому нанесли урон поражение и оккупация.

Другие формы протеста легче поддаются исследованию, поскольку носили открытый характер и имели очевидный политический подтекст. Как, например, события, случившиеся в понедельник после Пасхи в маленькой провансальской деревушке Вилькроз. В этот день туда приехали на грузовике члены милиции с намерением демонтировать бюст Марианны[152], который украшал фонтан на главной площади. Но незваным гостям пришлось убраться восвояси, столкнувшись с решительным протестом местных мужчин, которые собрались на площади поиграть в петанк. Не позволив посягнуть на свой фонтан и образ Марианны, деревенские жители грудью встали на защиту республиканского символа. Этот коллективный отпор стал проявлением неприятия вмешательства извне, расцененного как агрессия, но свидетельствовал и о приверженности свергнутому режиму, и о недоверии к Виши.

Глубину несогласия в обществе можно оценить на примере доктора Фредерика Дюгужона из лионского пригорода Калюир. Он не был активным участником Сопротивления, а потому не мог привлечь внимание гестапо. Кроме того, к нему на прием приходило множество пациентов. Именно по этим причинам его кабинет, находящийся к тому же в отдельно стоящем здании на площади Кастеллан, выбрали для проведения 21 июня 1943 года решающего заседания, посвященного реорганизации командования ТА, о котором мы далее расскажем подробнее. В своей книге «Армия теней», опубликованной в Алжире осенью 1943 года, Жозеф Кессель показывает французское общество, в массе своей содействующее Сопротивлению. Рядом с главными героями-подпольщиками писатель рисует целую галерею второстепенных персонажей – Огюстину Вьейя, старых дев, учителя из Лиона, «красного» железнодорожника, барона де В., священника, парикмахера, жандарма и таможенника, – которые, не будучи участниками подполья, оказывают ему действенную помощь.

Поддержка и связь были необходимы и агентам, засылаемым из Англии. Определяющим критерием при вербовке сотрудника ЦБРО и его отправке на задание во Францию стала широта его социальных связей и помощь, которую он мог получить, оказавшись на месте. Молодой Даниэль Кордье (Бип У) высадился с парашютом в окрестностях Монлюсона 24 июля 1942 года. Как мы видели, вскоре он стал секретарем Жана Мулена, руководителя Главной делегации. В книге воспоминаний «Позывной Каракалла» Кордье, рассказывая о своем боевом пути и работе с Рексом (Жаном Муленом), нередко сурово порицает летаргическое состояние, в котором пребывали его соотечественники, и подчеркивает изоляцию подпольщиков от окружающих. Однако внимательное чтение этих мемуаров позволяет слегка смягчить общее мрачное впечатление. Кордье, правда не вдаваясь в детали, рассказывает и о помощи со стороны своих сограждан, которые неоднократно давали ему приют сначала в Лионе, а затем в Париже. Помогали они и секретариату Главной делегации. Именно это во многом обусловило успех его работы. В отличие от Кордье Денис Рейк, агент УСО во Франции, не скрывал своей признательности незнакомым французам. В 1969 году в фильме Марселя Офюльса «Печаль и жалость» он, в частности, рассказал:

Самую большую поддержку оказали мне железнодорожники и – теперь об этом говорить непросто – коммунисты. Французские рабочие были замечательными; они делали что угодно, делились последним сантимом, если вы оставались без гроша. Я находил приют у разных людей… – ночевал на кухне в Жювизи, парижском пригороде. <…> Одалживали спецовку, когда мне надо было пойти составить схему движения электропоездов. <…> Прекрасный народ! Официанты в кафе, продавщицы из «Призюник»…[153] В магазинах я всегда находил «почтовые ящики», но не знаю, действительно ли эти люди вполне отдавали себе отчет в том, что делали, им ведь не объясняли, насколько это опасно.

Здесь возникает вопрос, который ставился уже не раз. Как расценивать поступки безвестных людей, которые укрывали, поддерживали, защищали беглецов и подпольщиков? Иными словами, где пролегали границы Сопротивления? Демонстранты, которые в мае 1943 года попытались помешать отправке поездов со станции Роман-сюр-Изер, крестьяне, снабжавшие продовольствием маки, или игроки в петанк из провансальской деревушки Вилькроз – конечно, не все участвовали в Сопротивлении, но, открыто проявляя свое несогласие или тайно, незаметно оказывая помощь подпольщикам, они способствовали распространению практик неповиновения. Все эти примеры показывают, насколько размытыми были границы между Сопротивлением и несогласием. Влияние подполья на общество и на страну не ограничивалось больше одним только притоком новых активистов.

В феврале 1943 года, когда немецкая армия капитулировала в окружении под Сталинградом, оккупационные войска стали все более явственно ощущать растущую враждебность французов. Об этом говорят письма солдат вермахта своим родным. Так, 7 декабря 1942 года Генрих Бёлль писал жене:

Я часто чувствую себя одиноким и покинутым, когда смотрю на здешние улицы и вижу лица людей, порой враждебные или насмешливые, во всяком случае, безразличные; все они явно считают, что мы проигрываем войну, и нередко кажется, что и сами мы больше не верим в победу.

Несколько недель спустя, в конце января 1943 года, писатель снова делился с женой:

Французы придумали новую пакость, которая, когда я столкнулся с ней в первый раз, подействовала на меня словно удар обухом по голове! Впечатление действительно ошеломляющее – они пишут на стенах дату 1918[154], просто цифры безо всякого пояснения, и это угнетает.

В конце 1942-го – первые месяцы 1943 года во Франции вырисовывались контуры Сопротивления, которое, хотя и оставалось делом меньшинства, уже не было маргинальным. Все более широкие слои населения, не участвуя в нем, стали относиться к нему благожелательно. Успех массовых акций 14 июля 1943 года позволяет судить о достигнутом прогрессе. Призыв устраивать патриотические демонстрации, переданный по Би-би-си 13 июля Андре Филипом, впервые был подхвачен движениями в обеих зонах. Акция удалась: на следующий день по стране прокатились массовые манифестации. Они прошли во всех городах, не только крупных и не только в южной зоне, как в предыдущем году. В Париже движение «Защита Франции» воспользовалось этим событием, чтобы организовать массовое распространение своей газеты в метро: удалось раздать более пяти тысяч экземпляров. В Марселе 50 тысяч человек прошли по улицам с пением «Марсельезы» и трехцветными знаменами. Впервые манифестации состоялись и в деревнях, даже маленьких, как в департаменте Юра, где на сельские улицы также вышли демонстранты с национальными флагами. Отныне битва за общественное мнение практически была выиграна. Виши перестало олицетворять собой закон, будущее и национальное единство, теперь их воплощением стало Сопротивление. Начинался решающий «поворот» (Франсуа Марко) – легитимность переходила к борцам за освобождение страны.

Последняя фотография Берти Альбрехт (1893–1943), сделанная за две недели до гибели, в конце мая 1943 г. в Клюни (Бургундия) ее дочерью Мирей