Провозглашение с созданием НСС широкого союза, который охватывал весь политический спектр, от левых до правых, и признавал ведущую роль генерала де Голля, предоставило Сопротивлению оптимальную возможность предстать в глазах общества как единый и нерушимый фронт. В действительности все обстояло сложнее. Единение – это борьба, и зимой – весной 1943 года бурлило все подполье, от руководства до низовых организаций.
Кризис разразился в феврале – марте, когда издание закона от 16 февраля о введении обязательной трудовой повинности вызвало массовое недовольство и многие уклонялись от ее выполнения. Большинство подобных отказников искало скорее укрытия, чем возможности бороться, и ipso facto[134] не могло считаться участниками Сопротивления. Однако очень быстро они стали уходить в леса, положив начало тому, что вскоре получило название «маки́». В отсутствие Жана Мулена, находившегося в то время в Лондоне, руководители движений констатировали, что выделяемые им средства не увеличиваются и не позволяют организовать, защитить и подчинить дисциплине этих молодых людей, находящихся в бегах.
Но проблема заключалась не только в средствах. Она имела и политический аспект, важность которого со временем только возрастала: речь шла о том, чтобы выяснить, кто в конечном итоге полномочен принимать решения. Подпольщики внутри страны, начиная с лидеров движений, опасались, что последнее слово будет принадлежать не им. Они создавали свои организации, не дожидаясь прибытия Жана Мулена, и особенно ревниво оберегали свои прерогативы, видя, что приходится делиться ими сначала с Лондоном, а теперь еще и с политическими партиями. Чтобы убедиться в этом, достаточно прочитать письма Анри Френе генералу Делестрену или Жану Мулену. Так, 8 апреля лидер «Борьбы» упрекал главного делегата в непонимании глубинной сущности Сопротивления во Франции:
Позвольте мне дружески, но твердо сказать Вам, что Вам известна лишь одна сторона Сопротивления. Вы смотрели в подзорную трубу, и у Вас не было времени заглянуть в микроскоп. Тогда Вы поняли бы, насколько различной видится картина.
Френе выявил противоречие между двумя взглядами на подполье, сверху и снизу, что выходило далеко за рамки личного соперничества. На самом деле он считал, что обе позиции можно и до́лжно примирить на основе взаимопонимания и сотрудничества, а это немыслимо без взаимоуважения и понимания их специфики.
Сейчас, отчасти из-за действий посланцев из Лондона, мы наблюдаем попытку бюрократизировать Сопротивление, в то время как наши организации возникли добровольно и развивались с учетом внутренних факторов, которые известны нам лучше других. А Вы и некоторые Ваши коллеги склонны превратить нас в покорных исполнителей предписаний Национального совета. Когда мы высказываем по тому или иному вопросу свое мнение, которое не копирует слепо точку зрения Лондона, Вы негодуете и, чего доброго, обвините нас в вероломстве. Вы как будто не осознаете, что мы на самом деле собой представляем, а именно боевую силу и проявление революционной политики.
Д’Астье и Жан-Пьер Леви каждый по-своему высказывались в том же духе, недовольные тем, что Мулен и Главная делегация[135] взяли в свои руки организацию Сопротивления. Д’Астье, в частности, открыто призывал не слушать «одну сторону, гражданского функционера (или его эмиссаров), единственная цель которого – уничтожить Управление или Исполком движений, чтобы включить их в свою систему и тем самым утвердить собственную власть».
Эта суровая критика, звучавшая в основном в апреле – мае, свидетельствовала о том, что кризис, который особенно усилился с массовым уходом молодежи в маки, продолжал углубляться. Его можно назвать кризисом роста и доверия одновременно. Необходимо учитывать его, дабы избежать искушения представить развитие Сопротивления как безоблачный путь к объединению.
Два примера в числе прочих демонстрировали неустойчивость объединительного процесса. Первый известен как «швейцарское дело». Прибытие Мулена в южную зону коренным образом изменило финансовое положение движений, с которыми он наладил связь. Лондонское руководство выделяло все бо́льшие суммы подпольным организациям. Так, в январе 1942 года «Борьба» получила 250 тысяч франков, а в феврале 1943-го – уже 5 миллионов. Эта поддержка – именно в южной зоне, поскольку Мулен стал выделять субсидии, причем гораздо более скромные, движениям северной зоны лишь с осени 1942 года, – для задыхавшихся без средств групп была подобна спасительному глотку воздуха. Мулен быстро понял, какую выгоду может извлечь из подобной ситуации. 8 марта 1942 года он доверительно сообщил агенту ЦБРО Станиславу Манжену, что финансовый вопрос служит ему мощным рычагом управления и он рассчитывает держать движения «в ежовых рукавицах». Однако ситуация изменилась с появлением маки, поскольку потребности в деньгах внезапно возросли настолько, что представители Лондона оказались не в состоянии их удовлетворить. Тогда, чтобы раздобыть средства, движения во главе с «Борьбой» решили связаться непосредственно со службами союзников в Швейцарии. Американская разведка воспользовалась случаем и предложила выделить ДОС 10 миллионов франков в обмен на то, что информация военного характера, которую передавали в Лондон движения южной зоны, сначала будет сообщаться им. Когда 25 апреля до Мулена дошли слухи об этом, он заявил о предательстве: движениям было известно, что сведения, поступающие из Франции, представляют собой важный источник влияния для служб генерала де Голля, особенно в тот момент, когда американцы своей поддержкой генерала Жиро поколебали легитимность и авторитет лидера «Сражающейся Франции». В итоге сделка не состоялась. Однако руководители движений, начиная с Френе, затаили обиду на «Сражающуюся Францию», ее главного делегата и ЦБРО, которые мало-помалу лишали их всякой самостоятельности. В 1948 году лидер «Борьбы» с горечью вспоминал:
Совершенно понятно, что если бы приоритет отдавался подполью, то к чему свелась бы роль ЦБРО? Оно сделалось бы чем-то вроде большого продуктового магазина, этакого универсама «Феликс Потен»[136], созданного волей обстоятельств, которому мы бы говорили: «Отправьте нам столько-то раций, столько-то тонн оборудования, столько-то специалистов, такую-то сумму денег». И по мере подъема Сопротивления значение ЦБРО становилось бы все более скромным.
Второй пример связан с борьбой за контроль над ТА между Анри Френе и генералом Делестреном (Видалем). Лидер «Борьбы», первый создавший у себя единую военизированную структуру, был недоволен тем, что ТА возглавил Делестрен. В октябре 1942 года в Лондоне Френе пришлось смириться с этим, поскольку д’Астье, Леви и де Голль и помыслить не могли о том, чтобы назначить его командовать ею. Но Френе не собирался сдаваться и вообразил, будто сумеет поставить ТА под свой контроль, а Делестрен довольствуется номинальной властью. 27 ноября на первом заседании Координационного совета в Лионе лидер «Борьбы» добился своего назначения представителем совета по формированию ТА при Делестрене, упирая на «очевидное, пусть и временное отсутствие у Видаля соответствующего опыта» и «незнание им региональных кадров и работы в подполье». В результате Френе очень быстро вступил в прямое столкновение с генералом и потребовал сместить его. Но тот воспользовался поездкой лидера «Борьбы» в Лондон в феврале – марте 1943 года, чтобы усилить свои позиции: в итоге де Голль не только распространил его полномочия на всю страну, но и избавил ТА от контроля со стороны Руководящего комитета ДОС. С этого момента Делестрен счел, что подчиняется лишь генералу де Голлю и его представителю во Франции Мулену. Но Френе не отступил и продолжал яростно обрушиваться на командующего ТА. 8 апреля он написал ему:
В разговоре, который состоялся у нас в прошлый раз, были высказаны вещи, которые говорить не следовало, а другие, которые надлежало бы обсудить, остались незатронутыми. Я пишу Вам это письмо с целью уточнить свою мысль (которую на нашей последней встрече выразил не вполне корректно), чтобы Вы могли спокойно подумать над ней и не истолковали произнесенные мною в запальчивости слова неверно, а это повредило бы взаимопониманию между нами.
По этому письму мы можем судить о ярости личных споров, но, несомненно, следует принимать во внимание, что участники их были людьми железного закала. 13 мая Копо поделился с д’Астье:
…Характер Жерве [Френе] и особенно его методы ведения дискуссии, в которых, как он полагает, проявляется его энергия, на самом деле неизбежно заводят в тупик. <…> Даже когда он прав и выражает общее мнение РК[137], он излагает вещи в столь агрессивном и ультимативном тоне, что это само собою вызывает у собеседника желание столь же решительно ему возразить. В итоге, слово за слово – что совершенно нетерпимо – все и всегда заканчивается переходом на личности: «Видаль или я, Макс[138] или я!»
В конечном счете выпады против Делестрена и в то же время против ЦБРО, а также попытка установить непосредственный контакт со службами союзников через Швейцарию служили проявлениями недовольства, вызванного огромным влиянием, которое обрел Мулен, что означало для движений сужение простора для деятельности. Но такое особое место Мулен обеспечил себе не только своим положением в Сопротивлении – он одновременно был председателем Руководящего комитета ДОС, а затем НСС, главным делегатом и комиссаром с определенной миссией, – но и тем авторитетом, который он завоевал, с января 1942 года разделяя со своими товарищами все опасности подполья.
Напряженные отношения лидеров движений с гражданским и военным представителями генерала де Голля во Франции еще более осложнились, когда нелегальные политические партии заняли важное положение в подполье, получив представительство в НСС, что дополнительно ущемляло прерогативы движений. Хотя ФКП согласилась участвовать в совете, она не собиралась отказываться от собственной стратегии. Компартия держала яйца в двух корзинах и даже в трех, если учесть, что коммунисты работали внутри широких движений Сопротивления: Марсель Дельям-Фуше, до войны профсоюзный активист, – в «Борьбе», Пьер Эрве, Морис Крижель и Альфред Мальре – в «Освобождении-Юг». Хотя не имеется никаких данных о том, что при этом они следовали указаниям партийного аппарата, у лидеров движений, начиная с «Борьбы», опасение энтризма со стороны компартии стало навязчивой идеей.
Сегодня мы знаем, что некоторые из этих коммунистов, которых считали «засланными казачками» ФКП, поддерживали связь с серым кардиналом партии в южной зоне Жоржем Марраном, ответственным за отношения с движениями; им приходилось писать автобиографии для кадровой комиссии ФКП и реже – насколько можно судить – составлять отчеты о своей деятельности. Но отсюда далеко до вывода о том, что партия передвигала их как пешки на шахматной доске подполья, и по двум причинам. Во-первых, эти люди в большинстве своем вступили в движения, когда утратили связи с ФКП, в мрачное время 1940–1941 годов. И та свобода, с которой они сделали этот выбор и включились в подпольную работу, делала их ненадежными в глазах известного своей подозрительностью партийного аппарата. Например, Пьер Эрве, арестованный 11 июня 1941 года, 8 июля бежал из «малой кутузки» Дворца правосудия в Париже с помощью своей жены Анни Ноэль, не дожидаясь разрешения партии, что не могло не вызвать серьезных сомнений в его коммунистической лояльности и безоговорочном подчинении партийному руководству. Вторая причина тесно связана с первой: в движениях эти люди могли испробовать вкус свободы, сталкивались с активистами различных убеждений и участвовали в общем обсуждении и принятии решений, когда взаимное доверие было жизненно необходимым. Хотели ли они после этого возвратиться под железное ярмо ФКП? И могла ли она отныне полагаться на их партийную правоверность?
Клод Бурде, которого в 1943 году тоже преследовала навязчивая идея о подрывной работе коммунистов в движениях, 30 лет спустя признал ее неосновательность, приведя довольно веский довод:
Нужно было жить жизнью организации Сопротивления изо дня в день, чтобы иметь возможность в любой момент принимать необходимые решения; представлялось практически немыслимым выполнять предписания другой организации, руководители которой жили иной жизнью, со своими проблемами. Именно это обстоятельство крайне затрудняло работу делегатов из Лондона, и именно оно во многом способствовало ликвидации прежних руководящих комитетов «Борьбы», «Освобождения» и «Франтирёра» после их объединения в ДОС. Меня бы удивило, если бы то же самое не относилось и к коммунистам.
Но в то время разговоры о внедрении коммунистов в движения все же отравляли атмосферу в подполье. Это объяснялось особыми условиями нелегальной работы, «когда все постоянно были на нервах, когда малейшее замечание обрастало слухами, а малейшая тревога повергала в смятение» (Клод Бурде).