Возвращение Пьера Лаваля на пост главы правительства в апреле 1942 года после отстранения адмирала Дарлана немедленно было воспринято большинством французов как еще один шаг по пути сотрудничества с оккупантами. Премьер-министр подтвердил это, когда публично заявил в июне, что желает победы Германии, чтобы преградить большевизму путь в Европу. Общественное мнение, насколько можно судить о нем по отчетам вишистских префектов, безоговорочно осудило такую позицию. Это неприятие нашло отражение и в подпольной печати, которая все чаще стала обрушиваться на Лаваля ad hominem[99]. Так, 25 апреля 1942 года «Либерасьон» южной зоны писала в статье «Хозяева и слуги»:

Черная банда и человек с белым галстуком попытаются обмануть нас. <…> Чтобы замаскировать предательство нашего флота, нашей Империи, нашей Родины. Так хочет Гитлер. Французы! Внимание, удвоим бдительность. Овернскому барышнику[100], которого покрывает дряхлый маршал, нас не одолеть!

Другим явным признаком общественного недовольства стали масштабы манифестаций 14 июля 1942 года. После успешных акций 1 мая движения южной зоны призвали народ выйти на улицы в день национального праздника. Листовки и газеты распространяли призыв, который поддержали на Би-би-си Морис Шуманн и лично де Голль. 13 июля генерал заявил по радио: «Нам нужно то, что остается с нами: гордость, надежда, гнев. Завтра мы увидим это». Французам предлагалось вывесить на своих домах трехцветные знамена[101], массово выходить на главные улицы городов и украшать их, используя национальные цвета, собираться по возможности перед памятниками, имеющими символическое значение, и петь «Марсельезу». Эта инициатива получила широкий отклик. В большинстве крупных городов неоккупированной зоны: в Марселе, Лионе, Тулузе, Сент-Этьене, Гренобле и Клермон-Ферране – состоялись массовые митинги и демонстрации, участники которых кричали: «Да здравствует де Голль!» В городах поменьше, как Каркассон или Шамбери, многие также вышли на улицы. Почти повсюду полиция разгоняла и задерживала протестующих. В некоторых местах происходили яростные стычки между демонстрантами и активистами коллаборационистских организаций. В Лионе на манифестантов напали члены Легионерской службы порядка[102]. В Марселе активисты Французской народной партии Жака Дорио[103] убили двух женщин. Несколько дней спустя их похороны вылились в безмолвную патриотическую демонстрацию в центре средиземноморского города.

Но более всего решающей перемене в умонастроениях способствовали преследования евреев, которые усилились с весны 1942 года. Оккупационные власти, желая распространить на Францию «окончательное решение еврейского вопроса», о котором договорились на Ванзейской конференции в январе 1942 года, стали требовать ареста 100 тысяч евреев, чтобы депортировать их на восток Европы. Вишистское правительство приняло в этом активное участие и непосредственно договаривалось с оккупантами об организации массовых облав в обеих зонах. 2 июля 1942 года соответствующее соглашение было заключено между генеральным секретарем французской полиции Рене Буске и главарем СС во Франции Карлом Обергом. Таким образом, Французское государство деятельно сотрудничало с гитлеровцами в проведении антиеврейской политики.

Усиление преследования евреев привело к массовым облавам летом 1942 года. В Париже в ходе операции «Весенний ветер» (16 и 17 июля) более 13 тысяч евреев, апатридов и иностранцев, мужчин, женщин, но также и детей – по решению Пьера Лаваля – было арестовано французскими полицейскими и жандармами, которые врывались в дома, свозили задержанных на Зимний велодром, а затем в ужасающих условиях отправляли во французские концлагеря, откуда людей ожидал путь под конвоем в лагеря смерти на территории Польши. В те же дни подобные события происходили во многих городах северной зоны. 26–28 августа облавы состоялись и в неоккупированной зоне – вишистское руководство выполняло свое обещание выдать немцам иностранцев-евреев. Тогда было арестовано более семи тысяч человек.

По всей стране облавы на евреев и их выдача оккупантам сопровождались душераздирающими сценами – на глазах народа, охваченного бессильным гневом. Разлучение семей, аресты детей, жестокость полиции и неизвестность, которая ожидала их, – все это вызвало настоящее потрясение. О нем единодушно свидетельствуют отчеты вишистских префектов. Широкие слои населения как будто внезапно осознали всю тяжесть ситуации.

Смешанные чувства сострадания, негодования, а нередко и возмущения впервые нашли выражение в публичных заявлениях некоторых видных религиозных деятелей, как протестантских, так и католических. За громким протестом монсеньора Сальежа, архиепископа Тулузского, которым открывается эта глава, последовали высказывания монсеньора Теаса, епископа Монтобанского[104], и кардинала-архиепископа Лионского монсеньора Жерлие, несмотря на то что он пылко поддерживал маршала. Пастор Бёгнер, деятель Реформатской церкви, обращался с официальными протестами к Пьеру Лавалю и Рене Буске. В воскресенье, 6 сентября, после традиционного собрания верующих под открытым небом в Миале (департамент Гар) он созвал присутствующих пасторов в надежде убедить их, что правительство Виши полностью покорилось оккупантам и их идеологии.

Такая позиция, которую разделяло большинство протестантов, но лишь немногие католические прелаты, получила широкий отклик в обществе, поскольку подобные слова уже давно ожидали услышать значительные слои населения. Тему подхватила и подпольная пресса, которая решительно выступала против облав, активно перепечатывала заявления религиозных деятелей, призывала к солидарности с евреями.

Но еще до этих трагических событий первые участники Сопротивления осуждали антисемитскую политику режима Виши и оккупантов в своих изданиях «Пантагрюэль», «Арк», «Либерасьон» (южной зоны), «Франтирёр», а также в «Тетрадях Христианского свидетельства». Долгое время их публикации были подобны гласу вопиющего в пустыне. Однако летом 1942 года многие участники Сопротивления наконец осознали значение расовых гонений, причем не ограничились простым осуждением. 8 августа в передаче Би-би-си Андре Лабарт призвал французов «образовать цепочку отважных людей», чтобы защитить евреев:

Так, значит, Франция становится землей погромов, землей позора? Во Франции мучают евреев, разрушают семьи, ссылают, избивают, уничтожают невинных людей… Неужели Франция станет могилой для евреев? Французы! Вы не допустите этого… Отныне евреи Франции находятся под вашей защитой.

В тот же день в статье, озаглавленной «Евреи – наши братья», газета «Комба» решительно заявила о солидарности Сопротивления с теми, кто подвергается преследованиям. Всегда обличавшая антисемитизм южная «Либерасьон» клеймила «самое бесчеловечное варварство». 18-й номер газеты от 15 сентября 1942 года вышел под шапкой, в которой цитировались слова архиепископа Сальежа: «Евреи? Это мужчины, это женщины! Помогите им!» В своем дневнике – знаменитой «Черной тетради», опубликованной в 1943 году подпольным издательством «Минюи» (Полночь), – Франсуа Мориак писал: «В какую еще эпоху детей отрывали от матерей, бросали в вагоны для скота, как происходило на моих глазах хмурым утром на Аустерлицком вокзале?»

Эти перемены в общественном мнении, вызванные сочувствием к преследуемым евреям, открыли для подполья новые возможности действовать. На периферии организованного Сопротивления и его движений, но порой в тесной связи с ними – в частности, в деле изготовления фальшивых документов и подготовки побегов – по всей стране ширились связи взаимопомощи и поддержки. Такие формы «несогласия» (Пьер Лабори) или «общественной реакции» (Жан Семлен) находили проявление в организации сетей, занимавшихся спасением людей. Эти сети пользовались неоценимой поддержкой населения, которое все более возмущали творившиеся жестокости. Многие семьи, а порой и целые общины прятали еврейских детей. Такие деревни, как Ла-Шамбон-сюр-Линьон в департаменте Верхняя Луара[105] или Дьелефи на границе Альп и Прованса, стали с конца лета 1942 года местом убежища, возобновив таким образом историческую традицию, связанную с памятью о религиозных войнах. Алиса Ферьер, учительница математики из Мюра, маленького села в Кантале[106], из семьи севеннских протестантов[107], неустанно оказывала жертвам гонений материальную и моральную помощь: письма поддержки, посылки для заключенных-евреев, обращения к властям, сбор средств и пр.

В подобных инициативах участвовали некоторые религиозные и благотворительные организации. В числе последних, например, была «Симад»[108], созданная в 1939 году протестантскими молодежными движениями, которая по инициативе своего генерального секретаря Мадлен Барро вела как легальную деятельность по взаимопомощи, так и подпольную работу, включая изготовление поддельных документов и переправку людей в Швейцарию. Другие благотворительные ассоциации, специально занимавшиеся помощью евреям и чаще всего возникшие еще до войны, создавали и развивали собственные нелегальные структуры для спасения людей, например Комитет Амло, объединявший ряд организаций[109], или «Помощь детям» под руководством Жоржа Гареля, которая с осени 1942 года прятала еврейских детей в деревнях и горных районах. С весны 1942 года в обеих зонах действовало Национальное движение против расизма, связанное с компартией и еврейской секцией трудящихся-иммигрантов. Оно ставило перед собой тройную цель: привлекать общественное внимание к опасности антисемитизма, укреплять солидарность между евреями и остальным населением, наконец, поддерживать сопротивление тех, кто подвергается преследованиям. В двух своих подпольных газетах, «Ж’аккюз» (Я обвиняю)[110] в северной зоне и «Фратерните» (Братство) в южной, которые начали выходить с октября 1942 года, движение обличало депортации, призывало к взаимопомощи и первым сообщило о массовом истреблении евреев немцами в Восточной Европе. Личные или коллективные, стихийные или организованные, эти проявления солидарности сыграли решающую роль в защите и спасении евреев Франции.