Эта резкая эскалация репрессий была делом не одних только немцев. Аналогичная политика с лета 1941 года проводилась и в Виши. Весной адмирал Дарлан сделал очередной шаг к сотрудничеству с оккупантами. Он провел встречу с Гитлером в Берхтесгадене, а в конце мая подписал Парижские протоколы об оказании Германии логистического содействия в Африке и на Ближнем Востоке. В Сирии это решение привело к братоубийственным столкновениям между армией Виши и англо-голлистскими войсками, в которых последние в июле одержали верх. А во Франции тех, кто продолжал верить в тайное согласие между Петеном и де Голлем, начали одолевать сомнения. К этому добавилось падение уровня жизни и ужесточение карточного режима, сопровождавшееся головокружительным ростом цен, что способствовало подъему недовольства в обществе, которое до тех пор пребывало в замешательстве. Позиции прояснялись быстрее в оккупированной зоне, особенно на севере страны и в Бретани, по причине каждодневных столкновений с захватчиками. Но и на неоккупированной территории отчеты вишистских префектов и перлюстрация писем свидетельствовали о возрождении патриотических чувств под воздействием глубокой враждебности к захватчикам и политике коллаборационизма. В то же время в отношении французов к режиму Виши все более проявлялось недовольство, хотя оно редко выражалось напрямую. Поддержка Национальной революции и внешней политики режима начиная с весны постепенно ослабевала, и процесс этот ускорился летом, особенно после казней десятков заложников. С этого времени стал падать и престиж самого маршала Петена, в донесениях отмечалось, что люди реже упоминали о его авторитете как главы государства, уделяя больше внимания мифу о нем как о чудесном спасителе.

Однако из этого не следует заключать, что массы, относящиеся все более скептически к режиму Виши и враждебно – к оккупантам и коллаборационизму, обращались к Сопротивлению. Общественное мнение по-прежнему было настроено выжидательно: «в выжидании замыкались, находили прибежище, дистанцировались от происходящего», оно пока не переросло в «сочувствие к деятельности Сопротивления» (Пьер Лабори). Многие французы испытывали к событиям амбивалентное отношение, что позволяло примирить разочарование в политике Французского государства и эмоциональную преданность «спасителю». В целом, как отмечает Пьер Лабори, «скромное течение, которое в масштабах общественного мнения пока трудно назвать Сопротивлением… занималось миссионерством» в отсутствие «реального сочувствия среди различных слоев населения».

Хорошо осведомленный об эволюции умонастроений, все более враждебных к его политике, адмирал Дарлан с лета 1941 года предпочел прибегнуть к усилению гонений и репрессий, в частности против евреев (второй «статус евреев» был утвержден 2 июня) и франкмасонов (закон 11 августа требовал публиковать в правительственной газете «Журналь оффисьель» имена обладателей высших степеней). Репрессии против коммунистов не прекращались никогда, но значительно усилились после их первых боевых операций. Для борьбы с ними создавались специальные структуры. В августе была возрождена Особая бригада префектуры полиции. Тогда же, в августе, вишистский режим учредил при военных трибуналах (в южной зоне) и апелляционных судах (в оккупированной) «особые отделы», призванные бороться с деятельностью «коммунистов и анархистов». Следствие велось в спешке, приговоры обжалованию не подлежали и приводились в исполнение немедленно: режим намеревался жестко реагировать на изменение политики коммунистов. 27 августа пятеро судей особого отдела апелляционного суда Парижа приговорили к смерти трех человек, еврея (Авраама Тржебуцкого) и двух коммунистов (Андре Бреше и Эмиля Бастара), арестованных за мелкие правонарушения. На следующий день их гильотинировали. 7 сентября был создан Государственный трибунал с широкими полномочиями, подчиненный исполнительной власти и лишивший подсудимых всех гарантий. 24 сентября по приговору этого Трибунала погибли на гильотине трое коммунистов – Жан Катла, Жак Воог и Адольф Гюйо.

Эта эскалация государственных репрессий была направлена не только против противников режима и тех, кого он объявил «козлами отпущения», но и против части его сторонников. Когда правительство стало на путь откровенного сотрудничества с оккупантами, те, кто еще считал возможным сочетать ненависть к Германии с поддержкой дела «национального возрождения» под эгидой маршала, оказались в затруднительном положении. Дарлан не желал терпеть ни отдельных лиц, ни групп, которые, полагая, будто на них возложена определенная миссия, «объявляют себя верными служителями маршала», но действуют без ведома правительства. Так адмирал стремился утвердить не только авторитет государства, но и свою личную власть. Он жаловался Петену на то, что ему плохо повинуются, обличал «беспорядок в умах» среди правящей верхушки и требовал положить этому конец. Маршал отреагировал, произнеся 12 августа речь, в которой заявил об изменении своей позиции. Отныне он выступал уже не благодушным патриархом, а грозным авторитарным вождем:

Французы, мне предстоит сказать вам важные вещи. Уже несколько недель я чувствую, как во многих районах Франции поднимается дурное поветрие. <…> Слишком часто обращались к моему покровительству, даже вопреки воле властей, чтобы оправдать якобы спасительные затеи, которые на деле представляли собой лишь призывы к нарушению дисциплины.

Два дня спустя от военных и судей потребовали принести клятву верности маршалу лично, наравне с членами правительства и высокопоставленными сановниками, на которых такая обязанность возлагалась еще с января.

Но Дарлан взялся за дело, не дожидаясь выступления Петена. 11 августа он возглавил Министерство национальной обороны и взял под непосредственный контроль армейские разведывательные службы, которым приказал прекратить все контакты с британцами и голлистами. 21 июня по его распоряжению был арестован генерал Коше, а в мае и затем повторно 18 июля – Жорж Лустано-Лако (Наварра), основатель разведывательной сети «Альянс», которая поддерживала все более тесные связи с Англией. Полковника Груссара, одного из руководителей секретных служб, взяли под стражу 15 июля, по возвращении из поездки в Лондон, которую он, однако, совершил с согласия некоторых правительственных чиновников.

Пример генерала Коше наглядно показывает, как репрессии повлияли на воззрения «вишистов-реваншистов» (Джоанна Барас). Недовольный эволюцией внешней политики Виши, которую позволял себе завуалированно критиковать, генерал утратил безоговорочное доверие к Петену и больше не воспринимал всякое его слово как приказ. Вишистские спецслужбы немедленно доложили об этом Дарлану, который счел, что деятельность Коше становится опасной для правительства, и заключил его в тюрьму в Валь-ле-Бене. Коше с негодованием осознал, что отныне оказался вне закона. В той же тюрьме утратил последние иллюзии насчет маршала и Груссар. Разумеется, нарастающие репрессии не обязательно толкали людей к Сопротивлению. Но, продемонстрировав, что реваншисты в Виши пришлись не ко двору, преследования способствовали прояснению их позиций: те, кто, подобно Коше или Груссару, решил продолжать свою деятельность, на собственном опыте узнали, что законные власти теперь не только порицают, но и преследуют за нее. А потому она вполне вписывается в рамки Сопротивления.

Несмотря на огромные трудности и неудачи, летом 1941 года подпольщики добились и определенных успехов, внушавших надежды. На самом деле эти несколько месяцев оказались решающими: развивалась нелегальная пресса, подпольные организации налаживали связи не только друг с другом, но и с Лондоном.