Действительно, вроде бы незначительный пример единичной марки, посвященной Лоре Дибольд, вступает в явное противоречие с господствующими в общественном мнении представлениями, которые попытался объяснить Анри Руссо в книге «Синдром Виши», вышедшей в 1987 году. В ней историк выдвигает понятие «сопротивленчества», которое определяет следующим образом:

Во-первых, маргинализация всего, что связано с режимом Виши, и систематическое преуменьшение его влияния на французское общество, в том числе его самых негативных аспектов; во-вторых, конструирование некого объекта памяти, «Сопротивления», далеко превосходящего алгебраическую сумму деятельности активного меньшинства, которое представляло собой подполье, – объекта, связанного с почитанием определенных мест, а главное, прочно укоренившегося в сознании идеологических групп, таких как голлисты и коммунисты; в-третьих, отождествление такого «Сопротивления» со всей нацией, что, в частности, характерно для голлистского сопротивленчества.

Из этого следует, что одним из способов преуменьшить значение вишистского режима и его влияния на французское общество стало возвеличивание Сопротивления, представляемого в той или иной мере как дело всех и каждого. Но если о Виши действительно долгое время предпочитали по возможности не вспоминать, относились к режиму со снисхождением и даже приукрашивали его реалии, то место Сопротивления в памяти общества о годах оккупации отнюдь не столь однозначно, как предполагает использование всеобъемлющего понятия «сопротивленчества». На самом деле память о Сопротивлении с трудом прокладывала себе путь в послевоенной Франции.

Не то чтобы ему не оказывали честь: при IV и V Республиках[227] власти официально славили его, а основные политические силы – прежде всего голлисты, коммунисты и социалисты – поднимали на щит, тогда как другим идейным течениям было труднее объявлять себя его наследниками. Начиная с первой серии марок в честь «героев Сопротивления», выпущенной в 1957 году, и до перезахоронения в Пантеоне[228] в мае 2015 года Пьера Броссолета, Женевьевы де Голль, Жермены Тийон и Жана Зея, Сопротивлению эпизодически воздавали громкие почести. Но из этого отнюдь не следует, что власти неизменно чтят его память.

Впрочем, Сопротивление нередко выдвигалось в качестве морально-этического образца. Но повсеместное вроде бы распространение такого понимания вовсе не означает, что в коллективной памяти оно когда-либо воспринималось как общее дело. Никогда французы не верили в то, что все население страны и даже его большинство участвовало в Сопротивлении: хотя невозможно заглянуть людям в сердца и души, ряд признаков – в частности, нашедших отражение в литературе и кинематографе, – напротив, указывает на то, что вопрос о личном и коллективном поведении во время оккупации до сих пор беспокоит их. Сопротивление вызывает интерес и завораживает потому, что за всеми размышлениями о нем подспудно, но неотступно кроется вопрос, на который, не имея подобного опыта, невозможно ответить: «А как бы поступил я?» Именно об этом рассуждал Пьер Байяр в своем эссе «Кем бы я стал: подпольщиком или палачом?», вышедшем в издательстве «Минюи» в 2013 году. Если бы все так или иначе участвовали в Сопротивлении в 1940–1944 годах, вопрос оказался бы беспредметен. Каждый интуитивно сознает, что оно было делом отважного меньшинства, и именно поэтому проблема эта до сих пор так сильно волнует людей.

Кроме того, то, что можно назвать наследием Сопротивления, по крайней мере в политическом плане, было быстро промотано или разрушено, хотя на протяжении многих лет его ставили в пример самые различные деятели и движения. Достаточно вспомнить войну в Алжире, которая вызвала острый конфликт между бывшими товарищами по подполью или братьями по оружию из «Свободной Франции». Приведем лишь два примера. В Алжире генерал Массю, командовавший 1-й парашютно-десантной дивизией, использовал в борьбе с Фронтом национального освобождения любые средства, в том числе пытки и бессудные казни. Против этого выступил его непосредственный подчиненный, генерал Пари де Боллардьер. 8 марта 1957 года между военачальниками состоялось бурное объяснение, которому Пари положил конец, заявив: «Я презираю то, что ты делаешь!» Так произошел разрыв между двумя кавалерами ордена Освобождения, награжденными им в 1941 году. Такая же пропасть разделила Жоржа Бидо и генерала де Голля. Бидо был представлен к высшей награде Сопротивления 27 августа 1944 года, но в итоге получил орден из рук генерала лишь 12 сентября 1959-го, что было знаком высокого уважения. Четыре дня спустя, 16 сентября, де Голль решил изменить свою политику в отношении Алжира, выступив за самоопределение бывшей колонии Франции. 19-го Бидо оказался в числе основателей Объединения за французский Алжир. Он перешел в решительную оппозицию президенту Республики и даже участвовал в Секретной вооруженной организации[229]. Круг замкнулся в 1962 году, когда Бидо стал председателем Национального совета сопротивления[230], призванного бороться против независимости Алжира. Очевидно, что память о совместной борьбе за освобождение не смогла примирить ее бывших участников.

Подпольщики не только могли не соглашаться друг с другом по текущим вопросам, но и с трудом интегрировались в послевоенное общество, и это имело глубинную причину: память о Сопротивлении оказалась крайне неудобной. По сути, его участники столкнулись с неразрешимым противоречием: либо, подчеркивая то, что отличало их от большинства, они маргинализировались бы, служа живым укором тем, кто в массе своей вел себя иначе, либо стали бы подыгрывать идее о всеобщем и единодушном Сопротивлении и утратили собственную идентичность.

Живучее представление о том, что в коллективной памяти Сопротивление отождествляется со всей нацией, поддерживается тремя основными факторами: официальными чествованиями и политическим дискурсом, кинематографом и историческими трудами. Рассмотрим подробнее каждый из этих векторов мемориализации, а затем обратимся к другим, что, возможно, позволит нам лучше осмыслить неоднозначность и многослойность памяти о Сопротивлении.