На официальных памятных мероприятиях Сопротивление представало делом элиты, в том смысле, который имел в виду писавший о нем историк Морис Агюлон:

Подпольщиков было немного. Это закономерно, и нельзя сравнивать незначительное меньшинство бойцов 40-х с массой солдат 1914–1918 годов, что выглядело бы нелепо и несправедливо. Во время Первой мировой войны, в которую страна вступила официально и боевые действия велись регулярной армией, для взрослого мужчины было нормальным отправиться на фронт, а дезертирство являло собой исключение и, с определенной точки зрения, требовало мужества. Во Второй мировой войне, наоборот, участие в борьбе воспринималось необычным и предосудительным, то есть представляло собой добровольный акт, мятежный и опасный.

То обстоятельство, что Сопротивление было делом меньшинства, элиты, возможно, объясняет его включение в более широкий контекст, на фоне которого оно оказывалось не столь заметным. Уже в 1945 году на холме Валерьен в Сюрене[231] генерал де Голль решил воздвигнуть памятник всем бойцам, погибшим во Второй мировой. 11 ноября во временной крипте были захоронены останки 15 человек, участвовавших в войне в различном качестве и на разных ее этапах. При IV Республике проект не получил завершения: генерал де Голль перешел из власти в оппозицию и критиковал политику правительств, которые, со своей стороны, всячески старались как можно меньше подчеркивать его прежние заслуги. Возвратившись во власть в 1958 году[232], он довел дело до конца и 18 июня 1960 года торжественно открыл мемориал «Сражающейся Франции». На самом деле это был памятник всем павшим в 1939–1945 годах: из 16 человек, захороненных под ним (шестнадцатый – в 1952 году), 4 были подпольщиками (из них 2 женщины), а 12 – солдатами различных родов войск (североафриканского батальона, полков марокканских, тунисских, сенегальских стрелков, индокитайской гвардии, эскадрильи истребителей и др.). Таким образом, почтив память бойцов Сопротивления, ее растворили в памяти обо всех павших в войне.

Ибо вспоминать о подполье открыто и всем было непросто. Самые громкие памятные торжества происходили исключительно в узком кругу. Что парадоксальным образом продемонстрировало перенесение праха Жана Мулена в Пантеон 19 декабря 1964 года. Эту церемонию всегда представляют апогеем сопротивленчества в деголлевской Франции, притом что телевидение, находившееся под строгим контролем властей, вело ее прямую трансляцию. Использование определенного прочтения истории в политических целях не подлежит сомнению; создавалось впечатление мероприятия для своих, которое могло видеть огромное число людей как на месте, так и по телевизору. Иными словами, оборотной стороной декора стало послание, внятное лишь меньшинству, объединенному общим опытом. Это нашло проявление и в организации торжеств: прибыв на площадь Пантеона, де Голль, единственный Великий магистр ордена Освобождения, салютовал катафалку; его сопровождали министры Пьер Месмер, Жан Сентени и Андре Мальро, также при орденах. Единственное исключение составлял Жорж Помпиду, присутствовавший на церемонии в качестве премьер-министра. На трибуне были расставлены кресла, но все слушали речи стоя, по примеру главы государства: представителям конституционных властей, которые собрались в полном составе, оставалось лишь ему последовать. Так правящая элита демонстрировала уважение элите иной, незначительному меньшинству, участвовавшему в Сопротивлении внутри страны и за ее пределами. Удивительно и содержание надгробной речи Мальро: из всей биографии Мулена оратор рассказал лишь о периоде после 1 января 1942 года и до смерти героя под пыткой. Мальро ограничился главным. А главным для него был «народ теней, который этот человек вдохновлял, олицетворял собой и который теперь тоже здесь – безмолвный почетный караул у его мертвого тела».

Речь эта была по сути глубоко правдива, притом что какие-то подробности в ней не всегда отличались точностью, а порой и вовсе представляли собой поучительные истории, подобные тем, что в средневековых житиях ставили целью подчеркнуть исключительность облика их героев (Жан Мулен, перерезающий горло бритвой или рисующий карикатуру на своего мучителя). Разумеется, прозвучали в выступлении и похвалы вождю «Сражающейся Франции», ставшему президентом Республики. Но также – высшее утверждение легендарного характера Сопротивления. Лишь сами подпольщики могли действительно понять ее глубинный посыл. И недаром, как и в других своих речах, посвященных Сопротивлению, Мальро говорил о «16 миллионах детей», родившихся после 1942 года, которые, не будь этой церемонии, и не узнали бы имени Жана Мулена. Красной нитью речь Мальро пронизывает отчаянное желание передать невозможное, по крайней мере попытаться. Отсюда эпический тон, избранный оратором, и стремление приветствовать в лице «вождя Сопротивления» окружающий его народ теней.

Многие участники подполья писали о том, что было близко и понятно лишь им. Так, Владимир Янкелевич в 1964 году вспоминал о Сопротивлении в университетской среде, и к его словам примешивались гнев и горечь из-за того, как, по его мнению, обращались с памятью о подполье: «В тот день, когда Петена перезахоронят в Дуомоне[233], останется лишь сбросить в общую могилу останки студентов и преподавателей, покоящихся в крипте Сорбонны». Забвение и неблагодарность, проявленная, по мнению Янкелевича, к участникам Сопротивления, особенно погибшим, заставили философа, прекрасно владевшего словом, прийти к печальному выводу: «Завтра Сопротивлению придется оправдываться за то, что оно сопротивлялось».

Политический дискурс, нередко связанный с официальными чествованиями, также был далеко не однозначным. Компартия благодаря своему эффективному пропагандистскому аппарату сразу стала выдвигать на передний план коммунистическое сопротивление, превознося собственных героев и героинь. Генерал де Голль, со своей стороны, воздавал должное подпольщикам и свободным французам, подчеркивая малочисленность этой героической когорты. Об этом свидетельствует его речь, произнесенная 14 октября 1944 года, которая приводится в школьном учебнике под заголовком «Де Голль – вождь нации подпольщиков», в то время как генерал утверждал в ней прямо противоположное:

Но, кроме горстки тех жалких и недостойных, над которыми государство вершит и будет вершить правосудие, подавляющее большинство из нас было и остается честными французами. Правда, многие могли ошибаться. <…> Правда, некоторые могли поддаться иллюзиям и унынию, когда беда и ложь захлестнули нашу страну. Правда и то, что даже среди тех, кто храбро пошел против врага, были разные степени заслуг, и нация должна признать лучших из своих детей, поставив их руководить собой и взяв их за образец[234].

В том же духе генерал де Голль высказался в своем письме 9 мая 1948 года, опубликованном в факсимильном воспроизведении в ежегоднике награжденных участников французского Сопротивления за 1953 год: «Победа была одержана. Франция была спасена. И пусть теперь уходит время, наступает забвение, бушуют страсти! Мы выполнили свой долг».

Таким образом, у каждого идейного течения имелись свои знаковые фигуры, которые не допускалось ставить на одну доску. Вплоть до вступления на пост президента страны Николя Саркози, который решил признать их всех без различий, разные силы чтили прежде всего собственных героев: одни – полковника Фабьена, другие – Жана Мулена, третьи – д’Эстьена д’Орва и пр. Их памяти не пересекались, даже если Луи Арагон в своем стихотворении «Роза и резеда», опубликованном в 1943 году, утверждал обратное, говоря, что «и тот, кто верил в небо, и тот, который в него не верил»[235] соединены общим уделом.

К тому же дискурс политических лидеров был вовсе не так прост, как может показаться. В знаменитом выступлении генерала де Голля 25 августа 1944 года в парижской ратуше («Париж! Поруганный, израненный, многострадальный, но свободный Париж! Париж! Париж, сам завоевавший свою свободу…») нередко видят заложение основ сопротивленческого мифа. Но при этом не учитывается то, что де Голль говорил о неделе парижского восстания, имевшего решающее стратегическое значение для легитимности Временного правительства; его слова неприменимы к годам оккупации. Речь следует рассматривать в контексте особой атмосферы освобождения. В 1973 году политолог Стенли Хоффман, который вынужден был вместе со своей матерью скрываться все время оккупации, внес существенные коррективы в широко распространенное упрощенное прочтение этой речи:

Величественная деголлевская метафора нации, которая преодолевает изначальную слабость, изгоняет своих демонов, подымается и вносит вклад в окончательную победу, бесспорно, льстит многим французам, преуменьшая сомнения и колебания первых лет, оппортунизм и жестокости, запятнавшие этот подъем. Но по сути она верна. Тот, кто не жил в одном из городов или сел Франции в недели, непосредственно предшествующие освобождению и последовавшие за ним, не знает, какое это счастье – остаться в живых после невыразимых испытаний, разделить радость с теми, кто также прошел через них, гордиться своими товарищами.

В остальном же в политической жизни тех лет нашлось место не всем, кто вышел из подполья: НСС тихо прекратил существование в 1945 году. Впрочем, решения де Голля исходили из весьма элитаристского видения Сопротивления. Список награжденных орденом Освобождения был закрыт 21 января 1946 года и включал всего 1036 человек. Что до медали Сопротивления, ее вручили примерно 60 тысячам.