К 15 сентября бо́льшая часть территории Франции была освобождена союзными войсками с помощью Сопротивления. После этого фронт на время стабилизировался по линии Вогезов. Так, Бельфор был освобожден лишь 22 ноября. На следующий день 2-я бронетанковая дивизия вступила в Страсбург, город, который Германия издавна оспаривала у Франции. Генерал Леклер стоял на площади перед главным храмом города – он сдержал клятву, данную в ливийских песках Куфры 1 марта 1941 года, «не складывать оружия до тех пор, пока наше дорогое трехцветное знамя не будет реять над шпилем страсбургского собора». Но до самого мая 1945 года немцы удерживали плацдармы на Атлантическом побережье, в Лорьяне, Сен-Назере, Бресте и Ла-Рошели.

В конечном итоге лето 1944 года, такое короткое и напряженное, чем-то напоминало лето 1940-го: те же яростные бои по всей стране, та же хаотическая и неустойчивая ситуация, тот же раскол, когда множество автономных анклавов не имело никаких связей с центральной властью. Но, в отличие от лета разгрома, лето 1944-го стало для большинства французов неповторимым моментом радости и общности, надежды на рождение из руин нового мира. В 1948 году их чувства прекрасно выразил Владимир Янкелевич в журнале «Тан модерн» (Наше время):

В те удивительные дни все казалось возможным; тогда мы пообещали себе, что это радостное утро освобождения станет нашим вторым рождением и зеленая трава прорастет на могилах прошлого.

Надежда была неотделима от мощного стремления к единению. Этой идеей полнились колонки подпольных газет, ставших наконец свободными: важнее всего представлялось сохранить единство и солидарность, возникшие в кровопролитном бою с врагом, после победы и освобождения страны.

Трудно понять и передать особую атмосферу того времени. Политолог Стенли Хоффман, тогда 16-летний, ставший ее свидетелем, хорошо обрисовал ее позднее:

Многое из прежнего можно было простить: мелочные капитуляции, мелочный эгоизм, мелочные хитрости, но не жестокости и призывы к убийствам – из-за той цены, которую пришлось заплатить; глаза медленно открывались, а затем реванш стал искуплением.

Неповторимая атмосфера лета 1944 года нашла выражение и в танцевальных вечерах, которые устраивались по всей стране; режим Виши запрещал проводить их. Но невозможно свести все к радости, беззаботности и мечтам о будущем. Наряду с ними имели место насилие, смерть, страдание, порой сведение счетов.

С долгожданным освобождением участники Сопротивления достигли цели, к которой так стремились. И все же их обуревали противоречивые чувства. Подпольщики вышли из тени, участвовали в боях, испытывали сознание исполненного долга и радовались, что чудом уцелели. Но, думая о своих погибших товарищах, они погружались в печаль, даже в меланхолию. Горький привкус имела для них победа. Некоторые высказывали эти мысли вслух. Жозеф Мартине, печатник из лионского пригорода Виллюрбанн, в небольшом рассказе «Сражения в тени», опубликованном в 1945 году, описывал смятение чувств, которое охватило его в радостные минуты после освобождения Лиона:

Я шел как автомат. Я думал о борьбе, которую мы вели в одиночестве, противостоя кровавой своре, подстерегавшей нас повсюду, о моих товарищах, которых спасло бы одно массовое выступление толпы.

В мае 1945 года, среди народного ликования из-за капитуляции Германии, он вспоминал «лица наших павших, настоящих бойцов ночи, которые умерли в одиночестве, совсем рядом с этой толпой, которая сегодня празднует, смеется и поет». Еще раньше об этом заявил Веркор. В статье «Мы были счастливы», написанной в сентябре 1944 года, автор «Молчания моря» говорит, конечно, об осознании подпольщиками выполненного долга, но также и о странном смешении чувств чистого счастья и скорби после освобождения. И к его опасениям непоправимой утраты себя уже добавляется ностальгия:

Это счастье стало нашей наградой. И все прочее покажется нам бесцветным и пресным. Успехи, почести? Мы знаем, чего они стоят. И еще мне известно, что они – прежде всего ловушка, в которую может попасть благородство. Друзья мои, посмею ли я сказать вам? Это счастье я сегодня боюсь потерять.