Вокруг подполья сложилось немало романтических представлений, и рассказы его участников во многом способствовали тому, что Сопротивление отчасти воспринималось как захватывающее приключение. Но и в разгар борьбы его бойцами владело пьянящее чувство риска и полной свободы, ведь им приходилось все начинать с чистого листа. Известно парадоксальное изречение Жан-Поля Сартра: «Никогда мы не были так свободны, как при немецкой оккупации». Вообще под вражеским гнетом каждое проявление несогласия с ним, даже в мыслях, было знаком освобождения. Просто подпольщики шли по этому пути до конца, и в их мире дисциплина и ограничения удивительным образом сочетались со свободой и счастьем. Разрыв связей с привычной жизнью сам по себе служил формой освобождения.

«Отныне, – писал Жан Госсе в 1943 году, – воля его была свободна, благодаря войне, да, и благодаря подпольной борьбе, лишениям, отчаянному безразличию ко всему, кроме очень немногих вещей, но и о них он запрещал себе думать. Наконец он сделал свой свободный выбор, приняв то, что могло с ним произойти».

Подпольщики, жившие в своем, параллельном мире, освободились от некоторых тягот нормальной жизни. «Франция – это тюрьма, – говорит Филипп Жербье в «Армии теней», – но подполье – это побег из тюрьмы. Документы? Их фабрикуют. Продуктовые карточки? Их похищают в мэриях»[217]. В марте 1943 года Жан Мулен с некоторым изумлением констатировал, что лондонские офицеры могли бы позавидовать жизни агентов во Франции. В июне 1944 года Стефан Эссель писал в отчете о «свободе в подполье». Под этим можно понимать поле для маневра, порой широкое, которое имелось у отправленных с заданиями из Лондона. Именно с таким настроем Броссолет возвратился во Францию осенью 1943 года. Хотя он, вопреки его ожиданиям, не стал преемником Жана Мулена, он был убежден, что данные ему предписания не слишком важны и он сможет действовать по своему усмотрению, втайне, если потребуется, как только окажется на месте. Но Стефан Эссель имел в виду лишь чувство освобождения от общественных условностей и привычек, которое давала подпольная работа.

Это ощущение свободы не менее парадоксальным образом делало людей счастливыми. Лучше всего эту мысль выразили Веркор и Жан Кассу. Первый опубликовал в сентябре 1944 года в журнале «Летр франсез» (Французская словесность) статью, озаглавленную «Мы были счастливы», в которой писал:

Скорбь, лишения, жизнь в подземелье, слезы, гнев, неотступная тревога… и все же счастье. Да. Нужно ли стыдиться признавать это, заявлять открыто. Мы были счастливы. <…> Наши разговоры были мрачны, пронизаны недовольством и яростью, а порою отчаянием, постоянно переходили от горечи к гневу… И все же в глубине наших сердец таилось нечто странное и безбрежное, живое и крылатое, и это нечто я не могу назвать иначе, чем счастьем. Откуда возникло оно? Из нашего общего негодования и решимости – мы горели одним огнем. Да, чувствовать в каждом из нас этот мятежный пыл, ощущать его в себе, знать, что он чист и бескорыстен, – я утверждаю, мы были счастливы. Ибо в мире есть лишь одно подлинное счастье, единственное: видеть благородство в тех, кого любишь. Остальное тщета.

В 1953 году Жан Кассу выразил то же чувство:

Если каждый из тех, кто пережил подобный опыт, захочет определить его для себя, он назовет его словом, неприменимым к обычным представлениям о жизни, которое несомненно вызовет удивление. Да и произнесет он его тихо, про себя. Иные скажут: приключение. Но я этот момент своей жизни определяю для себя как счастье. <…> Как не назвать мне счастливым <…> время, когда, где бы мы ни находились, в тюрьме или в подполье, человек уважал человека? Нас окружали лишь те, кого могло ожидать только худшее. Никого нельзя было заподозрить в тайных корыстных расчетах. Если люди шли на риск, то по своей воле, и лишь она одна двигала ими. Счастливый, блаженный момент, неповторимый просвет в тумане повседневной рутины, когда человеческие отношения были замечательно простыми, а дружба – искренней и светлой.

Если бы Жак Бинген смог прочитать эти слова, он узнал бы в них себя. 14 апреля 1944 года, чувствуя, что «впервые» над ним нависла «реальная угроза», он написал письмо, ставшее для него последним, свое завещание:

Я желаю всей душой, чтобы моя Мать, моя Сестра, мои племянники и племянница – ей уже известно это, и она подтвердит, – а также мои самые дорогие друзья, мужчины и женщины, знали, как необыкновенно счастлив я был последние восемь месяцев. Едва ли один человек из тысячи в своей жизни мог восемь дней испытывать такое невероятное счастье, какое переполняло меня постоянно на протяжении восьми месяцев. Никакие страдания никогда не отнимут у меня эту обретенную радость жить, которая пребывала со мною так долго. <…> Пусть Софи [Клод Бушине-Серрёль] также знает, что его дружба, его личные качества человека дела, которые раскрылись мне, – дружба неизменная и надежная на протяжении шести месяцев – во многом способствовала тому, каким счастливым виделось мне это райское время в аду.

Экзальтация, о которой свидетельствуют строки, написанные Бингеном в критической ситуации, не должна скрывать от нас сомнений, обуревавших подпольщиков. Они не были фанатиками, жаждавшими умереть. Они хотели жить, а следовательно, думали о том, какую цену придется заплатить за свое участие в Сопротивлении: стоит ли их деятельность тех жертв, на которые приходится идти? Одновременно с легендой, которая рождалась и развивалась из опыта подпольной борьбы, всегда находилось место беспощадному самоанализу. Ясно, что личные свидетельства об этом очень редки. Главным было дело, а осторожность не позволяла раскрыть душу.

Но в произведениях писателей, участвовавших в нелегальной борьбе, порою находили отражение подобные думы подпольщиков. Например, в статье «Пчела», опубликованной в № 3 журнала «Кайе де ла Либерасьон» (Тетради Освобождения) в феврале 1944 года. Ее автор Жан Полан под псевдонимом Праведный размышлял о поведении французов и позиции борцов Сопротивления. О первом он отзывался довольно критически:

Порой говорят, что мы видели их [немцев] насквозь, поскольку сохраняли достоинство. Хотелось бы в это верить. Я читаю в книгах (лучших издательств), как честная француженка может полгода жить под одной крышей с благородным оккупантом (и даже испытывать к нему смутные любовные чувства), ни разу не обменявшись с ним ни словом. Но речь, несомненно, идет о француженке исключительной. Лично я не считаю себя настолько достойным (и не способен вот так сразу влюбиться). И вообще французы в целом подобным достоинством не обладали.

Не соглашаясь с посылом «Молчания моря» Веркора, первой книгой, опубликованной нелегально издательством «Минюи» (Полночь) двумя годами ранее, Полан не считает достоверным образ Франции, которая окружила захватчиков стеной ледяного безразличия. И далее отмечает:

Не нужно забывать, что Франция в принципе не сражается. Это страна нейтральная, со столицей в Виши. И мы, к счастью, не стесняемся говорить правду о вишистах: они – сволочи. И все же мы как-то неопределенно сочувствуем им; в чем-то каждый из нас – к сожалению – их понимает. Разве кто-то считает их просто-напросто тупыми? Разве кто-нибудь порой не задается вопросом, не стал ли этот режим уловкой, чтобы спасти Алжир, а Петен ужас как хитер? (И тут же кается, что подумал такое.) Кто, наконец, не вынужден принимать их в расчет? Ибо тех из нас, кто предпочел сражаться, никто к этому не понуждал.

После таких рассуждений, в которых нашел отражение критический взгляд некоторых подпольщиков, Полан возвращается к «горькому времени, когда каждый день приносит известие о смерти одного из друзей». Смерть, как он описывает ее, – не та «прекрасная смерть», которой восхищался Пьер Броссолет в своей речи 18 июня 1943 года, нет, это смерть во всей своей неприглядности:

Один ушел в партизаны, его тело нашли в полях, уже распухшее. Другой печатал листовки, третий передавал донесения: их изрешетили пулями, оборвав их последнюю песню. Иные перед смертью пережили такие пытки, перед которыми меркнут страдания от рака и столбняка.

Полан прекрасно понимает сомнения, которые могут вызвать такие истории:

И я знаю, что иные скажут: они погибли ни за что. Этого не стоили простые сведения (не всегда точные), листовка, подпольная газета (порой плохо сделанная).

Интересно, что на подобные сомнения писатель дает совершенно простой ответ: только невозможность смириться способна оправдать борьбу:

Таким следует ответить: эти люди были на стороне жизни. Они любили даже незначительные вещи, песню, хруст пальцев, улыбку. Ты можешь сжимать в руке пчелу, пока не раздавишь ее. Но, прежде чем умереть, она непременно ужалит. Мелочь, скажешь ты. Да, мелочь. Но, если бы она не жалилась, пчел бы давно уже не существовало.