В сентябре 1944 года Жан-Поль Сартр превосходно описал одну характерную особенность «Республики молчания», к которой, однако, на самом деле никогда не имел отношения[211]:

Нет ни одной армии в мире, где солдат и генералиссимус подвергались бы столь равному риску. Вот почему Сопротивление представляло собой подлинную демократию: для бойца и командира – одна опасность, одна ответственность, одна абсолютная свобода в подчинении дисциплине. Так, во тьме и крови, возникла самая прочная из Республик.

После войны Жан-Пьер Вернан также писал об особой связи, объединявшей подпольщиков, которую он сравнивал с семейными узами:

Члены семьи ссорятся, наносят друг другу жестокие удары, но одновременно их связывает какая-то глубинная солидарность. Я часто говорил, что нечто подобное существовало и в Сопротивлении. Когда я вижу кого-то незнакомого, но знаю, что он активно участвовал в подполье, – даже если он мой политический противник, я испытываю к нему особое родственное чувство, как будто встретил троюродного брата: «Он один из наших…»

И все же подпольный мир отнюдь не был идеальным. Как мы не раз отмечали, разногласия в нем нередко обострялись до крайности и могли выливаться в настоящие столкновения. Но, несмотря на личное соперничество и политические расхождения, участники Сопротивления и особенно борцы подполья образовывали очень сплоченную социальную группу. Как отмечал Вернан:

Поскольку общество в целом, его институты, полиция, суды находились на одной стороне, те, кто противостоял им и хотел победить, вынуждены были объединиться в тайные общества. Можно было бы сказать о своеобразной «мафии». Но это понятие подразумевает сообщничество, которое выводит вас за пределы общепринятой этики; кроме того, в мафии стремятся к выгодам, в то время как Сопротивление отличалось подлинным бескорыстием. В некотором роде мы напоминали гангстеров, но гангстеров-идеалистов, не думавших об обогащении… В банде наверняка происходят вещи, которые мне за неимением опыта трудно представить, но думаю, что и там есть место дружбе.

Эта дружба, настоящее боевое братство вовсе не означали, что в подпольном мире не существовало иерархии. Наоборот: «Ничто не было так иерархично, как Сопротивление. Ни одно общество не разделялось на столько слоев, как то, половина которого скрывалась в подполье» (Шарль д’Арагон). Сопротивление выдвигало своих вождей и ценило их. В «Армии теней» Кессель говорит устами Жербье: «Люди у нас в своем большинстве восторженные. Любят превозносить до небес и восхвалять своих товарищей, а уж руководителей – особенно»[212]. Во главе сетей, движений, а позднее партизанских отрядов всегда стояли харизматичные личности, внушавшие к себе уважение, – вспомним Бориса Вильде, Реми, Мари-Мадлен Фуркад, Анри Френе, Эммануэля д’Астье, Жан-Пьера Леви, Шарля Тийона, Жоржа Генгуэна или Андре Помьеса.

Однако иерархия подполья была особого свойства. Добровольное участие в нелегальной борьбе породило своеобразную «демократию без голосования», оригинальную политическую систему, которая позволяла сочетать признаваемую всеми иерархию с равенством перед лицом опасности. Обеспокоенный растущим влиянием в Сопротивлении Мулена и Делестрена, Анри Френе в мае 1943 года написал в Лондон pro domo[213], подчеркнув:

Нелегальный характер нашей деятельности и организации не подразумевает слепого повиновения каким угодно вождям. Дисциплина у нас основывается на дружбе и доверии. Субординации в военном смысле не существует. Опыт неоднократно показывал, что невозможно навязать руководителя на любом уровне нашей иерархии. То, что возможно в полку или в префектуре, у нас неприменимо. Лидера Сопротивления должны охотно признать те, кем он будет руководить. Доверие придет не сразу, и сомнения будут тем большими, чем позднее он присоединился к движению. В частности, боевых офицеров сильно дискредитировало поражение и «демобилизация» Армии перемирия. Не будем забывать, даже если это коробит наши представления о воинской дисциплине и командовании, что революционная армия сама назначает своих командиров, ей их не навязывают. Так что разумно принять ситуацию как она есть, ибо невозможно за несколько дней изменить умонастроения, которые я, со своей стороны, не могу порицать.

Впрочем, новые правила подполья не могли полностью и в одночасье искоренить социальную иерархию, существовавшую в мирное время. Однако руководство снимало эту проблему благодаря негласным соглашениям, заключаемым ради достижения общей цели. В некоторых движениях порой подумывали о принесении присяги, как, например, в «Национальном освобождении» осенью 1941 года:

На этом знамени я клянусь в верности движению «Освобождение», с манифестом которого ознакомлен. Я торжественно обязуюсь повиноваться приказам моих командиров всегда и везде, даже с риском для жизни…

От идеи быстро отказались безо всякого обсуждения: унаследованная от классических представлений о командовании, широко распространенных в армейской среде, выходцем из которой был сам Френе, она со всей очевидностью вступала в противоречие с иерархией, принятой по свободному согласию. Правила, применимые, если власть зиждется на мерах принуждения, не имели смысла для тех особых отношений, основанных на доброй воле, которые на всех уровнях выработало Сопротивление.

И все же иерархические структуры Сопротивления были сложны и неоднозначны. Сети, непосредственно подчинявшиеся лондонским службам, воспроизводили у себя более традиционные властные отношения. То же самое относится к коммунистическим группам или Армейской организации Сопротивления. Но в любом случае принцип добровольного выбора и свободного согласия, краеугольный камень участия в Сопротивлении, изменял иерархические отношения. Авторитет и престиж руководителя сети были, по сути, такими же, как у лидера движения.

Еще более усложняло дело то обстоятельство, что иерархия не устанавливалась раз и навсегда. Репрессии, невозможность продолжать работу из-за угроз, переутомление и, реже, разногласия приводили к тому, что одни руководители прекращали работу и их место занимали другие.

Даже среди бойцов СФС, армии мятежников в униформе, где по доброй воле избранная дисциплина временами бывала не слишком суровой, «постепенно установилась двойная иерархия. К традиционной, в соответствии с воинскими званиями, неуловимо добавилась другая, основанная на давности участия в борьбе (Жан-Франсуа Мураччоле).

Посланцы из Лондона занимали в подпольном мире особое место, что было связано с представлениями об Англии у тех, кто вел работу во Франции: страна свободы, где борьба не прекращалась, источник всего, чего так не хватало участникам Сопротивления, – оружия, боеприпасов или денежных средств, но также место, где находится высшее руководство – союзников или генерала де Голля, – которое незримо присутствовало в радиоэфире и с которым каждый, даже тот, кто оспаривал его решения, не мог не считаться. Посланец из Лондона – а позднее и реже, из Алжира – представлялся связью с этим почти мифическим миром и одновременно человеком, который, хотя мог сражаться в военном мундире на другом фронте, предпочел разделить опасность, ежечасно угрожавшую бойцам подполья во Франции. Его приезд всегда был событием, о чем позднее с улыбкой вспоминали его участники. Робер Эбрар, руководитель разведывательного центра, писал в отчете в июле 1943 года, что все прибывающие из Лондона обладали в глазах подпольщиков «неизмеримым престижем из-за того, что они ходили по Уигмор-стрит». Лионский подпольщик Альбан Вистель после войны так описывал приезд во Францию Ивона Моранда:

Так, значит, он был здесь, во плоти – тот самый контакт с Лондоном, столь долгожданный вестник. Он как будто не подозревал о том восхищении, которое вызывал у нас, не замечал ни крыльев за спиной, ни нимба над головой – мы были ему за это признательны.

Не все были так простодушны, как Моранда. Некоторые руководители ЦБРО прекрасно сознавали, каким уважением пользуются у подпольщиков. Они знали, что репутация людей из Лондона обеспечивала им широкое поле для маневра, а опасности, которым они подвергались во Франции, еще более укрепляли их авторитет и славу по возвращении в Англию.

Точно с таким же почетом, как к посланцам Лондона, относились к бойцам подполья, мужчинам и женщинам, стоило им ступить на британскую землю. Когда в феврале 1944 года в Лондон приехала Люси Обрак, там уже ходили легенды о ее подвигах. На тех, кто, побывав за Ла-Маншем, возвращались во Францию, товарищи тоже смотрели другими глазами. Это нашло отражение в рассказе Жербье, персонажа книги Жозефа Кесселя «Армия теней»:

Вот и мне, поскольку я был в Лондоне, грозит опасность стать предметом религиозного поклонения. Я сужу по тому, как отнесся ко мне архитектор. Это человек весьма уравновешенный. Но на меня он глядел так, будто я необыкновенное существо. Его удивляло даже не то, что я вернулся. Но я провел несколько дней в Лондоне, я дышал лондонским воздухом – вот что его потрясло. <…> А там взгляд на вещи – диаметрально противоположный. Там кажется чудом другое – жить во Франции[214].