Участие в Сопротивлении требовало преступить закон. То есть неизбежно несло в себе риск. Жак Госсе, который был схвачен в апреле 1944 года, несмотря на все предосторожности, и восемь месяцев спустя умер в концлагере Нойенгамме, в 1943 году написал рассказ «Белая ночь», лирический герой которого сознательно пошел на риск, совершенно неведомый ему в прежней жизни, где все было продумано, чтобы избежать малейших неприятностей:
Теперь он лучше знал, что значит испытывать судьбу, при необходимости бросать ей вызов, даже ставя на кон свою жизнь. Он научился этому, несмотря на причитания бабушки, которая постоянно повторяла, когда ему было два года: «Вы упадете! Вы упадете!» – несмотря на мать, которая так настойчиво твердила ему, восьмилетнему, что «надо быть внимательным, переходя дорогу», чтобы не «попасть под машину» или велосипед; вопреки себе самому, ибо он слишком долго слушал старших, впервые взбунтовался в восемнадцать и проявил инициативу в двадцать три; вопреки себе самому, ведь он так долго боялся коров и собак; вопреки пронизывающим жизнь расслабленности и малодушию, уверенности в завтрашнем дне, мирному семейному очагу, упорядоченной и однообразной работе в конторе, двум су, не больше, подаяния по воскресеньям, чтобы обеспечить себе вечную жизнь на небесах, боязни простуды, или обмана, или увольнения, или отказа в продвижении по службе, или смерти, или адского огня за гробом, или жизни без любви, или нежеланного ребенка – несмотря на все эти страхи, которые следовало преодолевать с терпеливым и яростным упорством.
Подпольщики прекрасно сознавали грозящие им опасности, но считали, что эффективность работы важнее. Если они и помнили о правилах предосторожности, те не являлись безусловным приоритетом. Как писала Жермена Тийон в 1958 году: «В той ситуации, как она представлялась, надо было или вообще не делать ничего, или смириться с требованиями подпольной борьбы».
«Это извечная проблема подпольной деятельности, – поясняет Филипп Жербье, второй человек в группе Сопротивления, выведенный Жозефом Кесселем в «Армии теней». – Невозможно работать, невозможно вовлекать новых бойцов, если отказывать людям в доверии, а доверие – это неосторожность. Единственное средство – разделить людей на обособленные группы, чтобы ограничить потери»[207].
В 1942 году ЦБРО, потерявшее несколько источников информации, опасалось полного разгрома сети Реми «Братство Богоматери». А потому предписало ему соблюдать «крайнюю осторожность». Как и многие тайные агенты, Реми в штыки воспринял это предостережение, которое, однако, свидетельствовало о том, как высоко ценили его работу:
Вы, видимо, не подозреваете, что иногда мне приходится раскрывать себя, чтобы добывать информацию, единственный вопрос – оправдывают ли сведения, поступающие вам уже пятнадцать месяцев, тот риск, на который приходится идти?
ЦБРО предпочло дать задний ход и довериться своему агенту, не «призывая его больше к благоразумию». Происходили постоянные трения между теми, кто, находясь в подполье, считал, что лучше знает, какие меры безопасности принимать, и лондонскими службами, которые, по их мнению, яснее видели общую картину и тем самым могли успешнее противостоять угрозам. Клод Бушине-Серрёль, «коллега» Жака Бингена по северной зоне, 31 декабря 1943 года заявил без обиняков:
Следует считать аксиомой, что ЦБРО не вправе судить на расстоянии о безопасности или небезопасности своего агента во Франции. Если оно утверждает обратное, то блефует, и нужно поставить его на место. Никто не может лучше оценить угрозы, чем сам агент или его близкие. Принимать решения об этом по ту сторону Ла-Манша – заблуждение.
В конечном итоге нарушение правил безопасности случалось часто и было неизбежным. Во многих отношениях любой контакт между подпольным и внешним миром шел с ними вразрез. Раймон Фассен (Сиф), офицер ЦБРО, отвечавший за операции по воздуху, убедился в этом на собственном горьком опыте, когда в конце 1942 года ему поручили переправить в Лондон генерала Франсуа д’Астье и молодого профсоюзного активиста Ивона Моранда (Лео). Выбор псевдонима, присвоенного генералу, – Стар[208] – свидетельствовал о важности, которое придавали операции, и он действительно «засветился», так что с его отправкой за пролив возникли трудности.
«Он, – сообщал Фассен, – заявил Сифу, что не подпольщик, а значит, не обязан вести себя соответственно. <…> Через несколько дней… Стару пришлось искать другое местожительство. <…> Не предупредив Сифа, он заселился в отель в Лонсе-ле-Сонье под своим настоящим именем. Дважды ему передавали послание. В 22 ч. Стар выехал из гостиницы с багажом на такси, и, поскольку операция не состоялась, в 5 утра он возвратился в Лонс-ле-Сонье, где устроился в другом отеле. Полагаю, излишне говорить об опасности, связанной со столь неразумным поведением».
И в самом подполье считалось, что некоторые правила слишком мешают работе, например то, что предписывало избегать встреч в людных и находящихся под наблюдением местах – в метро или на вокзалах, да и вообще в Париже. Стефан Эссель, отправившийся с заданием во Францию по поручению ЦБРО, разведывательным отделом которого руководил два года, заметил, что некоторые его боевые товарищи «жертвуют безопасностью ради темпа операций». Но добавил, что и сам «с трудом удерживался от того, чтобы лично отвезти посылку или передатчик, дабы выиграть время». Офицер, заменивший его в Лондоне и сам прежде работавший во Франции, в радиограмме призвал его к осторожности. И Эссель не без иронии ответил: «Тем хуже, главное – результат. Не страшно, если вы время от времени будете делать мне выговоры. В конце концов, это ваша работа». Годом ранее полковник Пасси, находясь на задании во Франции, также пренебрегал правилами, которые сам же установил, и создал структуру, «мало соответствующую обычным требованиям РС». Действительно, он сосредоточил радиосвязь в северной зоне в двух центрах («Колиньи» и «Прометей») и утвердил аналогичную схему для разведывательных операций, в то время как ЦБРО выступало за «неукоснительную автономию сетей». В своих воспоминаниях он оправдывал это решение так: «Я рассудил, что настало время пожертвовать безопасностью ради результата».
Впрочем, соблюдать некоторые правила представлялось невозможным. В частности, те, которые требовали полной закрытости групп: хотя они позволяли избежать эффекта домино в случае ареста, они запрещали подпольщикам помогать друг другу, даже когда речь шла о жизни и смерти. Или недопустимость записывать что-либо на бумаге: вопреки распространенному представлению, организации подполья и их лидеры нередко вели заметки, не полагаясь на свою память, по административной необходимости, для передачи информации и, наконец, ради действенного контроля над подчиненными.
Однако к неосторожности могло привести и обманчивое чувство безопасности, которое возникало со временем.
«Не подлежит сомнению, – писал Эссель после высадки союзников 6 июня, – что на отдельные предписания, все более и более подробные, никто чаще всего не обращал внимания. <…> Некоторые стеснялись „прикрывать себя“».
К такому же выводу пришел и Лазарь Рахлин (Сократ, Люсьен Раше), которому ФКНО поручил весной 1944 года важное задание по налаживанию связи, когда он встретился в Париже с Жаком Бингеном, работавшим на территории Франции уже девять месяцев. Сократ попытался уговорить его возвратиться в Лондон: «Положение опасно для тебя, – вспоминал он свой разговор с Бингеном в 1950 году, – тебя знают и разыскивают, а ты недостаточно осторожен. Недопустимо разгуливать так, как ты, с кучей документов». В тот день месье Раше пришел на встречу с двумя телохранителями. Это очень удивило Бингена. Месье Раше объяснил ему, что нужно делать максимум работы, сведя риск к минимуму. «Хочешь, чтобы лондонские баре не тревожились», – по его словам, холодно ответил ему Бинген перед отъездом в Клермон-Ферран, где несколько недель спустя он примет яд, чтобы избежать ареста и его неизбежных последствий.
В замкнутом и полнящемся слухами мире подполья осторожность, а особенно неосторожность нередко служили грозным оружием, чтобы дискредитировать товарища, с которым возникли разногласия.
Ярким примером этого стало так называемое «дело улицы Помп». 25 сентября 1943 года гестаповцы проникли в штаб-квартиру секретариата Делегации в северной зоне на улице Помп в Париже и устроили там засаду. Впоследствии Бушине-Серрёль объяснял, что, придя туда, сумел отговориться и спокойно уйти; немцы даже извинились перед ним. Некоторые офицеры ЦБРО и УСО утверждали, что враг захватил три чемодана незашифрованных документов и в результате этого провала последовали аресты. Они обвинили Бушине-Серрёля и Бингена, которые подчинялись КВД, а не разведке, в том, что те недооценили серьезность ситуации. Оба подпольщика возражали, что за Бушине-Серрёлем не установили слежку и даже самые придирчивые товарищи не стали их упрекать, поскольку они принимали все меры предосторожности. Они настаивали, что, налаживая работу секретариата, действовали так же, как все лидеры движений и агенты ЦБРО, а их критики возражали, будто снять две квартиры на улице Помп было «безумием». В итоге Бушине-Серрёль и Бинген заподозрили ЦБРО в том, что оно играет на руку политическим амбициям Броссолета, использовав инцидент на улице Помп как предлог для дискредитации агентов КВД, которые якобы подвергли других опасности. Бушине-Серрёль написал де Голлю и Эммануэлю д’Астье[209]:
Чтобы завуалированно и безнаказанно вмешиваться в принятие политических решений, ЦБРО располагает превосходным оружием, которым беззастенчиво пользуется, – мы имеем в виду «проблему безопасности». В принципе, ЦБРО не вправе отзывать с задания ни одного агента, назначенного любым комиссариатом. Задача Бюро – лишь обеспечить транспорт и материальную поддержку для выполнения задания. Но как только агент перестает устраивать ЦБРО, оно сразу же, ссылаясь на соображения безопасности, заявляет, что он находится под угрозой, ТРЕБУЕТ и ДОБИВАЕТСЯ его отзыва[210]. Таким образом оно может по своему усмотрению и под благовидным предлогом влиять на работу политических служб.
Хотя безопасность была предметом постоянного и растущего беспокойства для ЦБРО, ее обеспечение в данном случае послужило удобным прикрытием для преследования политических целей; служба ставила в упрек Бушине-Серрёлю и Бингену недостаточную твердость в переговорах с Сопротивлением внутри страны. Броссолет стал относиться к Бушине-Серрёлю как к зачумленному за то, что тот несколько минут разговаривал с немцами, однако в других случаях он соглашался работать с агентами, которые, как ему было известно, провели сутки в руках врага. Броссолет подчеркивал риск, которому подвергались отправленные в страну агенты, поддерживая связь друг с другом, но сам участвовал весной в совместной операции с Пасси.
От неосторожности не была застрахована ни одна составляющая Сопротивления. Ничто не подтверждает тезис о том, что подпольные организации, созданные профессиональными разведчиками, например связанные со спецслужбами генерала Жиро или британской «Интеллидженс сервис», действовали более эффективно и были менее уязвимы, чем те, кого охотно порицали за «любительщину». Как свидетельствуют полицейские архивы, исключение не составляли и коммунисты, считавшие себя примером в этой области, и партийные вожди своими распоряжениями не могли изменить ситуацию. Так, руководство Молодых коммунистов считало, что от 80 до 90 % их арестованных активистов попали в руки врага «по собственной неосторожности». ФТП нередко пренебрегали правилами безопасности. Они часто назначали встречи в ресторанах и кафе или на вокзалах и поблизости. «Их молодость не предрасполагала к тому, чтобы вести аскетическую жизнь в подполье. Дружбу они предпочитали одиночеству» (Франк Лиегр).