Эти неожиданные противоречия режима ВМРО-ДПМНЕ проистекали из его растущей зависимости от финансиализации в формировании нестабильных социальных отношений. В этой экономической обстановке государственная власть и финансовые процессы смешивались с личными связями, что резко отличало ситуацию от стерильных, безличных форм насилия, порождаемых экономической абстракцией в западных экономиках[336]. В случае Македонии финансовое насилие возникло не из-за регламентации экономического положения механическими процессами, такими как кредитный скоринг, а из-за новых зависимостей между людьми с разным доступом к экономическим ресурсам, то есть между режимом и олигархами, между потенциальными инвесторами и местными бюрократами, между работодателями и рабочими.

Македония, вне всякого сомнения, – небольшая страна, где отношенческое измерение финансов особенно очевидно. Тот факт, что для получения потребительского/государственного кредита или принудительного натурального обмена в Македонии полагаются на личные связи, а не на алгоритмы «черного ящика», вряд ли позволяет считать страну примером высокотехнологичной среды, где все более экзотические долговые продукты определяют барочные отношения между финансами и реальным миром. Но ведут ли финансы себя так уж иначе в более сложных системах? Как показывают последние исследования науки и технологий (STS), алгоритмы воспроизводят социальные предубеждения своих создателей[337]. А разве машины и вычисления не используются для удовлетворения потребностей и интересов менеджеров (а иногда и инженеров) в самых высокотехнологичных современных хедж-фондах? Спекулянты с Уолл-стрит действуют не в социальном вакууме. Напротив, финансовые брокеры часто принимают решения о хеджировании долговых продуктов, руководствуясь геополитическими или даже эмоциональными соображениями. Затем эти продукты путешествуют по всему миру, и их используют или перепродают индивиды или сообщества, стремящиеся удовлетворить различные потребности, связанные с отношениями, – от заботы о семье до утверждения гендерной и личной идентичности и влияния на политическое будущее сообщества[338].

Следовательно, если финансы имеют сильную отношенческую составляющую, то крайне важно понимать их вариации. Различные процессы финансовой экспансии порождают различные комплексы отношений в различных культурных, исторических и геополитических контекстах. Очевидно, например, что Македония воспринималась иностранными инвесторами как фронтир – контекст, привлекательный в большей степени для отчаявшихся бизнесменов из ЕС, чем успешных. Разорившимся предпринимателям Македония сулила мужские победы, и этот хищнический настрой был невозможен в других странах. Для рабочих же приток финансов представлялся процессом феминизации, который лишал их центрального положения в производственном процессе и перестраивал патриархальные обязанности на строительных площадках. Финансовая экспансия, выражавшаяся в хищническом отношении к женщинам, определяла взаимоотношения между различными группами мужчин, переживающих кризис, и приводила к фрагментации коллективных идентичностей, что часто являлось одним из проявлений социального паралича, усиливавшего привлекательность режима Груевского.

Эти гендерные противоречия были связаны со сговором международных инвесторов и режима, а также с конфликтами внутри местного сообщества: этот своего рода палимпсест гендерных взаимодействий демонстрирует, как финансовая экспансия Македонии с самого начала была в корне сформирована глубинными социальными отношениями. Восхождение режима Груевского не было, таким образом, процессом восстановления отношений в ландшафте, социальность которого была опустошена финансами, – поланиевским двойным движением, которое такие авторы, как Микуш[339], связывали с подъемом ультраправой политики в Хорватии. Напротив, как хищнические ожидания международных акторов и местных рабочих, так и процессы финансиализации направлялись и связывались с ожиданиями, надеждами и мечтами, которые были обусловлены определенной политической конъюнктурой.

В свете глобального финансового кризиса становится все более актуальным этнографическое объяснение жутких политических ландшафтов, которые порождают финансовую экспансию или возникают из-за нее[340]. Антропологи располагают богатым каноном политэкономических подходов, на которые можно опереться, – от (пост)марксистских до феминистских перспектив[341]. Если случай Македонии и учит нас чему-то, так это тому, что следует переосмыслить эти подходы, чтобы сосредоточиться как на структурах, определяющих действия и образ мыслей наших собеседников, так и на порождающих силах финансиализации – какими бы неопределенными ни были их пути и формы[342]. Драматические и сюрреалистические противоречия между инвесторами, политическими лидерами и рабочими высвечивают нечто большее, чем трения между глобальным капитализмом и местной реальностью. Скорее, моральные проблемы и парадоксы финансиализации свидетельствуют о появлении совершенно новых политических процессов, вызванных к жизни столкновением финансов и множества различных социальных акторов[343].

Сплетая воедино различные слои социальной ткани, финансовая экспансия создает новые возможности для комбинаций интересов, акторов и убеждений формировать политику общества – как на экзистенциальном, так и на физическом уровне. Финансиализация взаимодействует с материальными механизмами власти, позволяя узкому кругу лиц, контролирующих кредитные и денежные потоки, диктовать правила налогообложения, определять развитие инфраструктуры и манипулировать ценностью и значением труда как в экономическом, так и в социальном плане. Способствуя усилению централизации власти, финансовая экспансия подпитывается новыми социальными представлениями и ожиданиями – надеждами и мечтами, отражающими геополитический статус страны и способными придавать очарование своей недостижимости, делая граждан активными участниками или, как в случае с македонскими рабочими, заблуждающимися сторонниками все более деспотичных и авторитарных политических структур.