Я фотографировал жизнь рабочих на стройплощадке больше года. Эти снимки позволяют ретроспективно рассмотреть, как день ото дня менялся характер отношений рабочих в их попытках справиться со сложностями, вызванными неликвидностью. На раннем этапе моего исследования их закаленные, крупные тела оказывались перед камерой в товарищеских объятиях и игривых позах – так рабочие пытались придать очарование повседневной рабочей рутине, которая, как им казалось, ускользала из их рук (см. главу 4). Но с наступлением зимы в Скопье моменты дружеского общения все чаще перемежались с вынужденными улыбками и горькими раздумьями, праздными взглядами, блуждающими по пустым, голым комнатам, встречающими лишь пар от собственного дыхания.
К началу 2014 года задержки зарплаты и отсутствие полноценной работы разрушили представление о том, что «синие воротнички» действительно вносят значимый вклад в деятельность Construx. В отличие от других посткризисных ситуаций, таких как были в Египте[330] или на Украине[331], где неспособность рабочих проявить свою мужественность побуждала их участвовать в националистических движениях, македонские строители, казалось, были объяты параличом. Они не могли или не хотели протестовать против нестабильности своего экономического положения, особенно если это предполагало что-то большее, чем воззвания к благосклонности их менеджеров. Такой отказ от коллективных действий был, однако, результатом глубоких гендерных противоречий – бессистемной перетасовки гендерных гегемоний, которые рабочие пытались (и не смогли) унаследовать, освоить или наскоро перестроить.
После краха социализма на рабочих местах в Македонии произошла ретрадиционализация гендерных ролей, когда мужчины определили для себя «безопасное» пространство («safe» space) мужественности в домашнем хозяйстве или на предприятии. Однако по мере того как финансовые возможности превращались в неликвидность, «синие воротнички» видели, что формы социалистической или постсоциалистической гомосоциальности не помогали адекватно решать проблему обесценивания их труда. Хотя рабочие пытались взывать к патриархальному долгу своих менеджеров, который помогал им получить выгодную работу за границей в 1990-е годы, директора едва ли были способны вернуть достоинство их роли. И все же, несмотря на крах их мужского мира, рабочие с трудом воспринимали себя через реваншистскую мужественность, культивируемую ВМРО-ДПМНЕ. «Синие воротнички» пусть и поддерживали осуждение режимом сил, способствующих квиризации общества, все же не могли ни отбросить свою прежнюю социальность, ни примирить этномаскулинную мужественность со своим прекарным положением.
Увязнув в новых для себя дисфункциональных трудовых отношениях, рабочие все больше разочаровывались, экспериментируя с различными неэффективными модальностями мужественности. Неспособные принять свою мужскую идентичность как актив, который принесет им достаток, престиж или просто нормальность, мужчины обратили свои размышления внутрь, погрузившись в мучительные переживания или разъедающие подозрения. Эта форма спекулятивной маскулинности – приводящая в замешательство, изнуряющая, иногда даже одурманивающая – означала порождение и разрешение конфликтов в ситуации, когда никто в точности не знал, что значит быть мужчиной, кроме того, что значат бесконечные раздоры и налаживание отношений. Задача куда более трудная, чем строительство или разрушение кирпичных стен.
В схеме пирамиды принудительного кредитования, описанной в главе 3, взаимовыгодные отношения натурального обмена превратились в формы лишения собственности – точно так же постоянные сомнения рабочих в мужественности друг друга превратили проявления солидарности в моменты социального исключения, из-за которых рабочие были неспособны поддерживать друг друга и действовать сообща. Тем временем женщины и негетеросексуальные мужчины оказались выбиты из равновесия[332]. Часто оказываясь в центре внимания, женщины, такие как Наталья и Вероника, становились объектами нападок как виновницы проблем рабочих-мужчин – они феминизировали или делали квирным рабочее место, но не тем, что они могли сделать, а вынужденным отказом от актов заботы. Перестав быть управляющими мужским рабочим пространством, Наталья и Вероника, все больше зависимые от прихотей директора, теперь несли еще одно бремя в дополнение к своему незамечаемому домашнему, рабочему и эмоциональному труду: чувство вины.
По мере того как этот комплекс спекулятивных представлений разъедал существующие гендерные парадигмы и отношения, один социальный институт представал незыблемым и неуязвимым – режим ВМРО-ДПМНЕ. Парадоксально, но мужчины, которые с трудом сводили концы с концами из-за экономической и политической иерархии режима, стали лелеять идею стать его иждивенцами. Дело не в том, что рабочие Construx надеялись внезапно решить все свои проблемы с помощью режима. Конечно, некоторые представляли себе, что им будут платить более регулярно и избавят от (части) постоянных эмоциональных потрясений, если Construx примкнет к политическому кругу Груевского.
Однако большинство знали, что компании из окружения Груевского страдают от других форм прекарности, основанных на трудовой, а не финансовой эксплуатации. Если рабочие упоминали режим Груевского, то только когда хотели избежать обвинений друг друга или оправдать собственное бессилие. Указывая на Груевского как на конечного виновника их собственных бедствий, рабочие представляли себя пешками в пирамиде мужественности и агентности, где Груевский занимал недостижимую вершину и был своего рода опорой, которая давала рабочим некоторую передышку от их уже шизофренической мужской социальности.