К декабрю 2013 года рабочие стали переживать по поводу реальной возможности краха – экономики, существования, мужской идентичности – из-за непрекращающихся задержек на стройплощадке. Поскольку финансовые маневры компании не принесли никаких результатов, кроме усугубления неликвидности, рабочие начали с беспокойством исследовать рабочее место и друг друга в поисках знаков, рассуждая о том, что может предсказать надвигающийся кризис или на ком лежит вина за продолжающийся спад.
В основном эти рассуждения, «подпитываемые возбуждением от ожидания»[329], вращались вокруг мужественности как экзистенциального пространства и языка, который позволял рабочим выражать и обсуждать нарастающую неустойчивость своего положения. На фоне крушения мира мужских интересов шутки и подтрунивания рабочих превратились в полные горечи упражнения по унижению мужского достоинства. На какое-то мгновение, поставив под сомнение мужественность другого рабочего, они избавлялись от ощущения небытия – пока оно не испарялось, поддерживая безрадостную атмосферу недоверия и обид. Чем чаще рабочие обменивались угрозами и оскорблениями, тем больше времени им приходилось тратить на то, чтобы справиться с гневом и неприязнью. Без активного участия Натальи этот эмоциональный труд отнимал у них силы и сводил на нет возможность коллективного сотрудничества. По словам Крсте, его коллеги-мужчины, казалось, страдали от шизофрении: их внешне безучастная позиция скрывала нарастающую враждебность, которая была готова взорваться из-за того, что они не позволяли себе проявлять сострадание.
Возьмем, к примеру, рассказы о сексуальных успехах. Я был свидетелем бесчисленных моментов, когда рабочие-мужчины делились яркими подробностями своей интимной жизни, чтобы создать горизонтальные связи между собой и скрепить символической печатью свою общую принадлежность к мужской экосистеме стройплощадки. Однако к концу 2013 года это концентрированное переживание маскулинности было переполнено недоверием. В контексте неликвидности и бессмысленности работы истории о сексуальных похождениях, казалось, работали на выявление «недомужчин». В результате возникла поистине шизофреническая атмосфера, в которой за принижением мужественности друг друга сразу же следовали поспешные попытки разрядить напряженность и приглушить нарастающий гнев.
«Вы когда-нибудь трахали черную женщину?» – спросил Ристо, обычно неразговорчивый, с полуулыбкой и полувожделением, написанным на его лице. Прежде чем кто-то из присутствующих успел ответить, он пожал плечами («Конечно, нет», – добавил он) и стал хвастаться своими мужскими подвигами.
Хорошее было время, тогда, в переходный период. Я был на Украине, работал там в одной строительной компании. Знаете, они были такими бедными и голодными, им буквально нечего было есть. Но женщины – ох, до чего они были красивые! Стройные, высокие, блондинки… и они шли с тобой просто за кусок хлеба! Мы приходили в ресторан, бросали вышибале несколько долларов и снимали ресторан на всю ночь. А потом приходили женщины, и мы могли выбирать, пускать их или нет.
Этот рассказ, вполне возможно, приукрашивающий реальность, побудил других рабочих рассказать о своих былых сексуальных похождениях с бедствующими украинскими или русскими женщинами, хихикая и жестами указывая в сторону Кутлияца, который молчал и очевидно испытывал неловкость. Ристо злобно подкалывал его, пока взволнованный Кутлияц не почувствовал себя обязанным заявить о собственной мужской доблести.
У меня тоже было много женщин, когда я работал за границей. Я работал в очень важной строительной компании «Илинден». Вы видели Олимпийские игры? Мы работали там, в одном из этих городов. И тогда я отвечал там за кормежку, ну, знаете, я был там поваром. Но, блин, у нас были свободные выходные, мы ходили на лодке по Черному морю, и вы не можете себе представить, какие там были девушки! О! Я и потрахался там!
«Ага, конечно, как же», – комментировали другие рабочие, не слишком впечатленные рассказом Кутлияца, с презрением, готовые перейти к другим темам. Ристо, однако, не унимался. У такого «цыгана», как Кутлияц, нет шансов переспать с русскими красавицами, сказал он насмешливым тоном. Кутлияц, явно раздосадованный, стал бормотать: он не цыган, что они вообще понимают, он не цыган! «Не верь им, Фабио», – смог он наконец вымолвить после длинной череды тяжелых вздохов и невнятных ругательств. Внезапно рабочие вокруг нас разошлись, кто-то посмеиваясь, кто-то в смущении. Дарко, взглянув с укоризной на Ристо, сухим и торопливым жестом призвал Кутлияца вернуться к работе. Кутлияц, с чувством облегчения и одновременно задетый за живое, продолжал что-то бормотать, исчезая в утешительной глубине пыльного подземелья Nest, унося с собой свое израненное мужское достоинство.
К 2014 году оскорбительных намеков на этническую и гендерную нечистоту, подобных адресованным Кутлияцу, стало больше. Часто эти оскорбления были направлены на рабочих, выделявшихся из-за особенностей фенотипа или поведения. Другой всеобщей мишенью был Горги, представитель профсоюза, который также был смуглым. У Горги было техническое образование, как у Натальи, что помогало ему находить частную подработку; в отличие от других рабочих у него всегда водились деньги. Поначалу и Кутлияц, и Горги старались не придавать значения этим оскорблениям. Но после того, как несколько месяцев подряд их обзывали цыганами, которым «нравится брать сзади», они были на грани срыва. Часто избежать драку помогало только вмешательство коллеги, который вставлял шутку, похлопывал по плечу или обращался с надуманной просьбой о помощи.
Вероятно, снятие напряжения было своего рода заботой, с помощью которой рабочие помогали друг другу избежать эскалации конфликта. И все же, в отличие от усилий Натальи, этот эмоциональный труд не восстанавливал доверие, разрушаемое с каждым оскорблением. С ростом напряженности на рабочем месте налаживание отношений делало очевидным зависимость Кутлияца и Горги от посредничества со стороны других рабочих. Эта странная форма заботы и не стирала вину отдельного человека, и не оставляла в неприкосновенности индивидуальную способность действовать. И все же, рассуждали другие рабочие, что им еще оставалось? Если они не готовы уволиться, то у них не было других способов избежать открытой конфронтации, даже если эти проявления заботы в конечном итоге подрывали коллективную солидарность, а не способствовали ей.
Из-за все более гадких стычек и токсичных форм заботы рабочим становилось сложнее принимать коллективные решения и поддерживать друг друга в критические моменты, опираясь на общую для всех мужскую идентичность. После поездки за границу я вернулся на стройплощадку холодным январским днем 2014 года, сразу после православного Рождества, в который по совпадению проходило собрание, на котором рабочие планировали обсудить задержку выплат и взвесить имеющиеся варианты. Атмосфера была не очень благостной. «Как так вышло, что ты вернулся, а для нас ничего не привез? – рявкнул Капетан с напряжением в голосе. – Тебе следовало бы проставиться (треба да не частис)!» Застигнутый врасплох, я пробормотал, что не понимал этого и не знаю, куда идти. Несколько пар глаз оглядели комнату, молча удивляясь «совпадению». Почему я явился именно в этот день с пустыми руками? Меня кто-то предупредил? Неужели Усатый подослал меня шпионить? Когда молчание стало совсем неловким, Дино, один из наименее инициативных рабочих, предложил пойти со мной и помочь с покупками, к счастью, положив конец измышлениям, становившимся все более драматичными.
Нагруженные четырьмя литрами вина, содовой, снеками и сладостями, мы вернулись как раз в тот момент, когда Капетан закончил рассказ о недавних проблемах компании и их влиянии на нестабильную жизнь рабочих. Затем слово взял представитель профсоюза Горги, который зачитал два написанных им письма. Первое письмо официально созывало собрание рабочих; второе было заявлением, написанным на юридическом и шаблонном профсоюзном языке, в котором рабочие требовали, чтобы директор официально проинформировал их о состоянии финансов компании и, в частности, о причинах задержек с выплатами.
Едва Горги успел дочитать, как в зале раздался невнятный гул. Дарко вскочил: «Это слишком резко. Мы не можем выдвигать требования, это его компания. Мы не можем ничего навязывать!» Наталья, разрываясь между своими ролями, высказалась в том же духе: «Вот именно, это абсурд. Мы должны его спросить, но не в таком агрессивном тоне!» Капетан согласился: «Да, действительно, мы должны умолять его (да го замолиме) рассказать нам». Горги, чувствуя себя очень неловко, огляделся и, увидев, что большинство рабочих согласны, вышел покурить. В конце концов Боян сел за стол, взял карандаш и сказал: «Как вам такое? Уважаемый директор, мы на вас рассчитываем». По комнате прокатились звуки одобрения, а рабочие, теперь уже довольные тем, что их требования изложены на языке благожелательных патриархальных отношений, предлагали альтернативные формулировки. Атмосфера быстро стала душевной и веселой, и рабочие единодушно (и беспорядочно) зааплодировали окончательному тексту. «Уважаемый директор, мы рассчитываем на вас. У всех нас есть семьи (фамилиарни луѓе) и долги. Мы знаем, что у вас сейчас временный кризис, но мы просим вас (ве замолуваме) сказать нам, когда вы нам заплатите». Когда они медленно выходили, Дарко сказал мне: «Видите? Вот в чем проблема с профсоюзом в частной компании. Он просто не работает, решает все босс (газда), а мы просто работаем за деньги».
Патриархальным тоном письма Дарко, Капетан и другие пытались примирить свои противоречивые переживания того, что по их ощущениям требовал от них все более угнетающий политический и экономический ландшафт. Несмотря на уменьшение своей роли, рабочие чувствовали себя вправе рассчитывать на почет и признание как создателей нового Скопье – по мнению некоторых, эту роль необходимо было вернуть, заняв мужественную и агрессивную позицию. В действительности, однако, это было невозможно. Рабочие мало что могли сделать, чтобы взять свою жизнь под контроль – разве что предъявлять претензии друг другу, а затем прилагать значительные усилия на то, чтобы справиться с нарастающим разочарованием.
В этой противоречивой обстановке Дарко и Капетан взывали к патриархальной солидарности – форме мужественности, которая помогала им в 1990-е годы ориентироваться в сложных трудовых отношениях и сформировать иерархическую взаимосвязь, благодаря которой они оказались в России, на Украине и, в конечном итоге, в Construx. Дарко, Капетан и другие объясняли, что избыточное экономическое и социальное давление не позволяет им быть настоящими македонскими мужчинами. Но они могли быть мужчинами – как ни странно, благодаря директору. Если рабочие все с большим трудом могли объединиться самостоятельно, то письмо давало проблеск надежды на то, что Усатый укрепит объединяющие их узы зависимости. С их помощью рабочие могли бы вернуть один из аспектов своей маскулинности, то есть восстановить мужские узы было возможно через их общую зависимость от его патриархальной власти.
На этот раз, однако, план не сработал. Вместо того чтобы укрепить вертикальные и горизонтальные связи, письмо обнаружило уязвимость и неорганизованность рабочих – пробоину в их коллективной идентичности, с помощью которой можно было сломить их сопротивление. Разыгрывая неправдоподобную сцену, Усатый позвонил Горги и притворился разъяренным от того, что они использовали слово «кризис». Как посмели они предать его и компанию, распространяя такие гнусные обвинения? Все больше теряя из виду цель этого представления, разгневанный Усатый пригрозил уволить Горги, если тот не раскроет, кто написал письмо. Не выдерживав давление и устав от требований и вопросов, Горги сломался. Наталью, Дарко и Капетана срочно вызвали на совещание. «И вот Горги, этот трус, обвинил меня и нас, представляешь, хотя именно мы пытались всех утихомирить, – сказала мне Наталья. – Мы пришли, а Усатый стал орать с остервенением, а потом заявил, что мы можем увольняться, здесь и сейчас, если не желаем работать».
После этого случая рабочие оказались еще более растерянными и беззащитными. Остатки патриархальной взаимовыручки и взаимозависимости, которые они надеялись восстановить с помощью своего письма, разбились о множество унизительных проблем, поставив их перед неприемлемой перспективой увольнения. На рабочем месте дела обстояли еще хуже. Вместо того чтобы способствовать укреплению уникального пространства мужской взаимозависимости или горизонтальных связей, месяцы все более мерзких шуток разрушили линии общения и солидарности. Некоторые рабочие, включая Горги, стучали на других, и Капетан и Дарко были полны решимости призвать их к ответу – как будто это могло избавить рабочую среду от токсичности. Но был ли Горги единственным злодеем? Другие рабочие стали сомневаться в намерениях своих лидеров. В конце концов, именно Капетан и Дарко выступили за письмо – и они же советовали каждому думать о своем будущем самостоятельно, отдельно от коллектива.
Подозрения и слухи распространялись с молниеносной скоростью. Одни предполагали, что Горги не только шпионил, но и присвоил деньги из общей профсоюзной кассы перед самым отъездом на заработки за границу. Другие утверждали, что Дарко и Капетан специально давали плохие советы, чтобы избавиться от других рабочих и повысить собственные шансы на получение зарплаты. Наконец, все ополчились на Крсте, нового ночного сторожа, чья работа, по слухам, была наградой за то, что он шпионил за ними. Все чаще сваливая вину друг на друга и подозревая друг друга, рабочие своими руками ликвидировали те немногие очаги коллективного действия и солидарности, которые только начали зарождаться. У Крсте случился нервный срыв. Несколько человек, в том числе Горги, ушли. А те, кто остались, обвиняли друг друга в неспособности действовать сообща и требовать перемен. Эта ситуация, по мнению большинства рабочих, оставляла им очень мало возможностей быть настоящими македонцами.