С финансовым кризисом 1980-х годов в Югославии всплыли на поверхность старые этнические противоречия, разрушив ощущение гегемонистской гармонии, которое характеризовало опыт югославских рабочих-мужчин. Прежде абстрактные субъекты, хранители коллективного прогресса, мужчины-рабочие столкнулись с массовой безработицей, санкциями и, в конце концов, кровавыми войнами. Лишившись возможности проявить свою мужественность через работу, подавленные этническими конфликтами, мужчины стали определять свою мужественность в исключающих этнических терминах. Гегемонистская маскулинность постсоциалистической Югославии, понимаемая как способность мужчин защищать женские тела нации от этнически других или причинять им насилие, отказалась от любых притязаний на социальный прогресс и низвела женщин до объекта сексуальных фантазий[318].
То, что маскулинность все больше переплетается с этническими проблемами, было очевидно и в Македонии – стране, избежавшей худшего из балканских конфликтов. Экономическая неразбериха 1990-х годов позволила оказавшимся на обочине общества, например мужчинам-албанцам, использовать прежние стратегии выживания, используя обширную международную сеть родственников-эмигрантов для обретения политического и экономического влияния. В результате, в то время как большинство мужчин в Македонии переживали периоды острой нехватки наличных денег и тяжелой безработицы, иностранные денежные переводы позволили албанским мужчинам повысить уровень потребления, открыть собственные компании и стать инвесторами за пределами этнической ниши. Эта относительная экономическая мобильность албанцев заставила македонских мужчин выглядеть и чувствовать себя «маленькими македонцами»[319].
«Знаете, мне жаль македонских мужчин», – сказал мне Гани в 2014 году, когда мы ехали с ним в Скопье из Западной Македонии. Гани, албанский бизнесмен, двадцать лет проработал за границей, начав мойщиком посуды и в итоге став владельцем недвижимости в начале 2000-х годов. Вынужденный вернуться в албанскую общину Македонии из-за краха европейского рынка недвижимости, он увидел, что вокруг него расцветают возможности для бизнеса.
Здесь у людей есть деньги. Видите этого парня? У него в кармане лежат 10 тысяч евро. Если мне нужны наличные, мне нужно просто попросить. Это не всегда легальные деньги, но мы закроем на это глаза, если возникнет хорошая идея. Тридцать лет назад мы жили бедно, у нас не было водопровода. Теперь мы можем построить новое будущее.
Проработав несколько лет с иностранными компаниями – производителями строительных материалов, Гани решил начать собственное производство в Македонии, располагая первоначальными единовременными инвестициями, существенно превышающими те суммы, которые большинство моих знакомых македонских бизнесменов смогли бы, может быть, накопить за несколько лет. Он не мог понять, почему македонцы так злятся на своих албанских собратьев. Успешных албанских предпринимателей, таких как он, больше занимали деньги, чем вопрос национальности – да, по его словам, они не всегда действовали по правилам, но ведь и их македонские партнеры тоже. Так какой смысл их ненавидеть?
После этого вопроса он выдержал короткую паузу, молча смотря на дорогу. «Представьте себе, их девушки, ну, знаете, лет двадцати, идут со мной, пятидесятилетним албанцем, всего за 2000 денаров (35 евро). Я, в принципе, могу переспать с любой молодой македонской девушкой, если захочу». Мое лицо, должно быть, приняло шокированное или скептическое выражение, потому что Гани достал телефон, подключил его к автомобильным динамикам и стал листать контакты. Вскоре ответил женский голос, говоривший по-македонски. Жестом попросив меня не делать громких звуков, Гани попросил прощения, что не звонил ей в последнее время, но пообещал, что они увидятся в выходные. Затем он сказал: «Но ты должна сказать, что я нравлюсь тебе больше, чем все остальные». После того как женщина ответила «да», Гани вздохнул, попрощался и повернулся ко мне с грустным выражением лица.
Они готовы пойти со мной на все, стоит только дать им немного денег, чтобы им хватило на еду, так сказать. Очень жаль. Очень печально, что молодые девушки так поступают, а их много. А теперь оцените иронию: они презирают меня, за то, что я албанец, но я трахаю их девушек.
Сценарий, при котором обычные молодые македонки занимаются сексом с пожилыми албанскими мужчинами за небольшие подарки, был для македонских рабочих самым жутким кошмаром. Поскольку экономический хаос 1990-х годов отнял у рабочих-мужчин возможность утверждать свою мужественность в общественном пространстве, они обратились к частной сфере родственных связей, чтобы вернуть достоинство своего существования – не как рабочие, а как товарищи и отцы семейств. Дарко, например, вспоминал о неформальных условиях работы в начале переходного периода как об экспериментах по налаживанию связей, когда его отношения с коллегами, соседями и менеджерами помогли ему выжить в условиях экономической разрухи в стране. Благодаря фиктивным квазиродственным связям ему удавалось устраиваться на подработки в качестве субподрядчика сначала в Македонии, а затем в России и на Украине, где его мужественность валидировалась многочисленными сексуальными контактами с местными женщинами из бедных слоев.
Вернувшись домой, Дарко и другие рабочие растеряли большую часть своей экономической и социальной привлекательности. В Construx они нашли этнически однородное пространство, которое могли контролировать благодаря товарищеским связям, которыми они обзавелись за границей. Чтобы расширить это пространство непререкаемого мужского авторитета, строители усилили символический контроль над сферой отношений своих жен и дочерей, таким образом вернув его в лоно традиции, когда мужчина монополизировал эмоциональное и/или сексуальное внимание женщины, чтобы предотвратить проблемы, связанные с межэтническими интимными связями[320]. И все же, как показывает история Гани, без статуса и денег эта патриархальная мечта оказалась несбыточной. Без этой иллюзии контроля над своим семейным кругом македонские мужчины чувствовали себя лишенными мужского достоинства и вынужденными признать собственную немощь.