В своей знаковой речи, произнесенной 31 января 2015 года, премьер-министр Никола Груевский публично осудил Зорана Заева, лидера главной оппозиционной партии, назвав его предателем. По словам Груевского, Заев вступил в сговор с иностранными спецслужбами, чтобы получить или подделать записи телефонных разговоров, которые наносят ущерб правительственным чиновникам. Груевский изобразил Заева аморальным трусом, который прибег к шантажу, поняв, что не сможет победить Груевского в открытой борьбе на политических выборах. Правительство ВМРО никогда бы не опустилось до подобных заговоров, заключил Груевский: «Потому что мы македонцы, а не маленькие македонцы» («Ние сме Македонци, не Македончиња»).

То, как Груевский подчеркивал свой истинно македонский дух, отражало хрупкую геополитическую историю страны и ее мультикультурный характер – обстоятельство, вызывающее большую тревогу у македонцев, вынужденных каждый день сталкиваться с произвольным толкованием собственной национальной принадлежности. В 2006 году к власти пришла ВМРО, пообещав вернуть достоинство Македонии и ее народу вопреки притязаниям любой соседней страны[310]. Своими проектами городского обновления Груевский возобновил политическую напряженность в отношениях с Грецией и сформулировал ясный, визуальный нарратив о том, кто такие настоящие македонцы. Как и Александр Великий, македонцы были мужественными, агрессивными воинами, которые сражались с врагами и оберегали свою беззащитную родину – ее символизировали несколько статуй женских героинь, в основном изображавших заботливую мать.

Именно такие образы Груевский стремился вызвать в воображении аудитории в своем телевизионном обращении. В лагере ВМРО-ДПМНЕ были настоящие македонские патриоты, готовые встать плечом к плечу со своим лидером и сражаться с врагами нации. Заев, напротив, был «маленьким» македонцем, кастратом, который втайне замышлял подрыв выбранного народом политического строя, – обратившись за помощью к иностранным державам. Короче говоря, такой ничтожный негодяй, как Заев, не был македонцем и, следовательно, вообще не был мужчиной – этот факт члены ВМРО и сочувствующие связывали с его социалистическими убеждениями, как будто быть левым обязательно означало отречение от мужественности.

На самом деле, критические высказывания по поводу того, как маскулинность воплощалась в социалистических субъектах, звучали в Македонии и раньше, еще до 1990-х годов. Югославские интеллектуалы и даже их полусатирические инкарнации, например в киносериале Tesna Koža, предполагали, что бюрократический праксис югославского социализма предает цели гендерного (и экономического) равенства, заставляя некоторых мужчин брать на себя женские, зависимые роли. На более глубоком уровне, однако, этот ход мысли предполагал, что социалистический дискурс гендерного равенства, часто обращенный к вопросам женской эмансипации, подразумевал подчиненное положение женщин в обществе. В более или менее явной критике, прозвучавшей во время протестов 1968 года, студенты и югославские феминистки утверждали, что патриархальная структура страны делает «идеологически невозможным достижение женщинами реального равенства»[311]. Действительно, мало того, что ответственность за домашний быт почти целиком лежала на женщинах, одновременно их поощряли к выходу на рынок труда, где их брали на самую низкооплачиваемую работу (например, на текстильное производство)[312].

Несмотря на эту гендерную иерархию, социалистические риторика и права не были лишь фасадом. Женщины обладали политическими и экономическими правами, включая детские сады и оплачиваемый отпуск, которые были сопоставимы с правами в «первом мире», если не более существенны[313]. Если гендерные иерархии позволяли мужчинам сохранять контроль над общественной жизнью женщин, то зачастую оправданием этому служили социалистическое равенство и мораль – чистый лист, который приветствовал любые идентичности в процессе трансформации в новый тип мужчины/женщины. В фильмах, листовках, на парадах и даже на спортивных соревнованиях югославская пропаганда чествовала мужчин- и женщин-спортсменов, как профессионалов, так и любителей, представляя их тела не как объекты сексуального желания, а как механических провозвестников социалистического прогресса[314].

Однако не все мужчины и женщины в СФРЮ удостаивались одинакового почета. При социализме мужчины и женщины привлекали более или менее пристальное внимание и получали различные возможности в зависимости от их этнической принадлежности. Например, женщин-мусульманок, живших на селе, особенно поощряли к участию в любительском спорте, поскольку их двойные маркеры «маргинальности» должны были быть «интегрированы» в югославский социалистический проект. Напротив, македонские мужчины-рабочие, символы спорной, но геополитически важной части страны, занимали центральное положение в границах панславянского и социалистического братства[315].

Обращение с гражданами, выражающими различные гендерные и этнические идентичности, отражало важнейший компонент управления СФРЮ. Даже в большей мере, чем в других странах Восточной Европы[316], децентрализованная структура югославского социализма защищала (но и ограничивала) идентичности, которые были по природе этническими и гендерными. Это постоянное балансирование между социалистическим равенством и этническими и гендерными иерархиями было сформулировано в лозунге Братство и јединство (сербско-хорватск. «Братство и единство»), служившем признанием этнических различий, объединенных в общность[317].

Провозглашение равенства и единства, братства – а не сестринства – признавало гегемонистскую позицию и подтверждало преобладание (определенных) мужских этнических групп непосредственно в ткани коллективного прогресса. Для тех мужчин-славян, промышленных рабочих, югославский социализм был не только пространством привилегий, но и пространством альтруизма. Македонские рабочие-мужчины могли думать о себе как об абстрактных социалистических субъектах, объединенных братством и не отягощенных гендерной или этнической идентичностью, при этом сохраняя некоторое символическое превосходство над женщинами и представителями других этнических групп – именно благодаря своей символической приверженности системе, которая отчасти была направлена на достижение коллективного прогресса. Товарищество, которое они ощущали, было символическим и одновременно практическим; по словам многих пожилых рабочих Construx, оно объединяло как товарища Тито, так и их неквалифицированных коллег (мужчин и македонцев). Именно это чувство вновь и вновь возникало в те самые моменты убавина – «справедливого» и «прогрессивного» порядка, когда социальность рабочих подпитывалась патерналистским государством и заботливым вниманием их жен.