Возможно, это из-за пыли. Возможно, из-за бесконечного повторения бессмысленных жестов. А может быть, это ностальгия по молодости, когда жизнь была тяжела, но наполнена ощущением социального прогресса. Чем больше рабочие чувствовали, что теряют контроль над своими рабочими буднями, тем больше они предавались мечтам, представляя себя сидящими на веранде со стаканчиком ракии в руке, в один из теплых вечеров, которыми славится Скопье. Это бегство в мир воображения дарило чувство удовлетворения и убавина (буквально «красоты»), которое, казалось, возвращало рабочих в центр социального мира – их социального мира, – населенного друзьями- и товарищами-мужчинами. Убавина воплощалась в гармонии раскатистых смеющихся баритонов, в которых чувствуется необузданная энергия, под аккомпанемент ароматов только что приготовленной еды и звона (опустошенных) бутылок, которые где-то на заднем плане убирали их трудолюбивые жены.
Этот мир, вращающийся вокруг мужчин, с его праздничным изобилием казался невозможно далеким в тот вечер, когда я навестил Крсте в его новой роли ночного сторожа Construx. Он уверял, что работа несложная. Да, приходилось не спать всю ночь, но это время вне обычных рабочих часов позволяло ему брать дополнительные «частные» заказы в течение дня. Сидя в своей импровизированной каморке под треск телевизора с побледневшей картинкой, он полуспал-полубодрствовал. А когда он все-таки задремывал, то, по его словам, мог свернуться калачиком на своем неудобном пластиковом стуле, который он сделал помягче с помощью небольшой подушки и старого коврика.
Крсте позарез нужна была частная подработка и дополнительные деньги, которые она приносила. Они с женой уже несколько лет пытались зачать ребенка и хотели проконсультироваться с новыми врачами, чтобы понять, почему у них так долго не получается. «Стресс на работе не способствует, – признался он, понизив голос и опустив глаза, возможно, стыдясь своих неудач – в работе, в заработке, в продолжении рода. – Если говорить про задержку зарплаты, то мои коллеги только говорить горазды. Они ничего не делают – ни забастовок, ни акций, ничего. Но если ты не с ними, вы же их видели, они обращаются с тобой, как с собакой». Крсте взволнован и раздосадован, и его слова эхом отражаются от кирпичной кладки и голых ступеней, которые ведут на верхние этажи. Так мы сидели, а отголоски медленно растворялись в темной ночи.
Когда Крсте назначили новым ночным сторожем жилого комплекса Nest, большинство его коллег ополчились против него. Внезапно традиция совместных трапез и социальные ритуалы, с помощью которых рабочие пытались придать своей неопределенной жизни смысл, были прерваны с плохо скрываемой мужской оскорбленностью – я и раньше ощущал эту разлитую в воздухе и разрушительную враждебность, но никогда прежде с такой остротой. С углублением кризиса в Construx среди рабочих, однако, все меньше было дружеских моментов и все чаще сквозили затаенные подозрения, расщеплявшие полноту мужского мира, которой все так желали, на мириады скрытых разногласий.
В этой главе я размышляю над гендерными парадоксами, которые начали проникать на рабочие места в Македонии параллельно тому, как разрасталась финансовая сфера (и режим Груевского). Особое внимание я уделяю непростым решениям, которые рабочие вынуждены были принимать в ситуациях выбора, пытаясь быть «мужчинами» во враждебном экономическом и политическом ландшафте. По мере того как финансовые расчеты стали брать верх над физически тяжелым и ручным трудом, мужчины-строители ощутили, как размывается их мужественность. В ситуации неликвидности надежды рабочих на сохранение умеренного патриархата были поколеблены коллегами-женщинами, которые были настроены играть ведущую роль, этническими албанцами, делающими финансовые успехи, и их собственными директорами. Причиной и разрешением этих тревог, в которых рабочие видели стремление общества превратить их в квир-субъектов[295], был режим, чья этномаскулинная политика казалась мужчинам из рабочего класса твердыней в хаотичном ландшафте экзистенциальных и (неудавшихся) экономических спекуляций.
Случай Construx отражал общую тенденцию в современной экономике, при которой финансовая экспансия меняет не только режимы работы, но и гендерные идеологии[296]. До конца 1960-х годов гендерные иерархии как в западных, так и в социалистических странах были выстроены на основе фордистской модели крупномасштабных, вертикально интегрированных отраслей, ориентированных на массовое производство[297]. Хотя ее реальные характеристики и социальная значимость в обществе вызывают споры[298], общепризнанно, что в идеологическом плане фордизм «создал рабочую силу, которая была четко сегментирована по гендерному признаку»[299], восприняв за норму гегемонистскую позицию мужчин как кормильцев и задвинув на задний план решающий вклад женщин-рабочих в экономический и социальный прогресс[300]. Иными словами, для мужчин фордистские работодатели приберегали обеспеченные профсоюзной поддержкой и относительно стабильные рабочие места, тогда как женщины оказались вытесненными на низкооплачиваемые, неквалифицированные должности или в домашнюю экономику.
Эта гендерная иерархия стала меняться с ускорением технологических инноваций. С начала 1970-х годов производители начали перемещать свои заводы на периферию глобальной мировой системы и автоматизировать наиболее механизированные части производственных процессов. На смену тяжелому физическому труду, который исчез в значительной части Северной Америки и Европы, пришла карьера в сфере обслуживания или работа, связанная с особой точностью, которая из-за изнурительных условий труда или более прекарного характера, как правило, предлагалась женщинам[301]. Однако в советах директоров этих «инновационных» секторов по-прежнему преобладали менеджеры-мужчины, которых все больше привлекали спекулятивные, а не производственные возможности. Связанный с законодателями и корпорациями личными связями и кредитными отношениями, растущий класс мужчин-финансистов, напористых и готовых к риску, стал гегемоном начала XXI века, популяризируя новый вид гендерной идеологии, которая утверждала финансы как новое, отчасти завуалированное средство мужского господства.
Финансиализированный капитализм, настойчиво предлагающий микрокредиты и новый спектр продуктов и карьерных траекторий, ориентированных именно на женщин, казалось, обещал новые возможности для достижения гендерного равенства благодаря доступу трудоспособных женщин к кредитам и предпринимательству. Однако под оболочкой инклюзивности расширение прав и возможностей (empowerment), которое обеспечивала финансиализация, как правило, было «структурировано так, чтобы не угрожать властному положению мужчин»[302]. В финансиализированных экономиках женщины представали объектами финансовой эксплуатации[303] или проводниками на рынке «заботы» или «эмоций»[304], не способными извлечь значительной выгоды из глобальных спекулятивных возможностей. Эта растущая видимость женщин и редкие успехи некоторых представительниц высшего или среднего класса или негетеросексуальных мужчин, которым вопреки всему удавалось занять видное положение, способствовали распространению тревоги среди гетеросексуальных мужчин из рабочего класса, маргинализированных финансовой экспансией. Многие из них, не имея перспектив и при этом оставаясь встроенными в идеологию мужской гегемонии[305], воспринимали финансиализацию как разворот гендерных ролей – катастрофу, лишавшую их, как им казалось, заслуженных привилегий и вынуждавшую стать пассивными, феминизированными или квирными индивидами[306].
Илл. 13. Рабочий, погруженный в себя, размышляет о своем будущем. Фото автора
Этот гендерный ресентимент часто причисляют к культурным факторам, которые привели к тому, что рассерженный рабочий класс стал испытывать отвращение к западной и городской элитам, их финансовым и квир-ценностям[307]. В переживающей деиндустриализацию Македонии противоречия между гегемонистскими ожиданиями и реальностью лишений «синих воротничков» действительно подготовили благодатную почву для авторитарной политики. Тогда как на международном уровне Груевский подавал свой режим как меритократический, предъявляя высокопоставленных политиков-женщин или законодательство, чувствительное к гендерным вопросам, его внутренняя политика была напрямую адресована реваншистской мужской аудитории. При правительстве ВМРО-ДПМНЕ миллионы евро были направлены на строительные проекты, прославляющие маскулинные истоки Македонии, – в результате центр Скопье был наводнен десятками статуй героев, воинов и служителей церкви.
И все же было бы заблуждением трактовать привлекательность режима среди македонских мужчин-рабочих как вариант «культурной реакции», при которой агрессивные формы финансовой маскулинности транслировались в простые этнические и гендерные границы. Скорее наоборот, гендерная идеология Груевского не сводила противоречия мужчин из рабочего класса к простым эпистемологическим дихотомиям, а усиливала их. Вместо того чтобы реконструировать упрощенный социальный мир, в центре которого находились бы рабочие, Груевский навязал модель патриархального господства, которую большинство рабочих не могли принять из-за финансовых схем режима. Оставшись без зарплаты и работы – в условиях, когда коллеги-женщины вынужденно перестали регулировать отношения в мужском коллективе, – мужчины-строители осознали, что их маскулинность разрушается, превращаясь в пустое означающее, заполнить которое они пытались, рассуждая не о будущем успехе, а о том, кто виноват в их неудаче[308]. В этой атмосфере нарастающего напряжения мужественность стала порождать, а не разрешать парадоксы. Шизофреническое пространство отношений, вместо того чтобы дать мужчинам возможность солидаризироваться против гегемонии[309], позволяло режиму жить за счет социальных противоречий, которым он помог появиться.