Попытки удержать мгновение, большие паузы и манипуляция темпом разговоров были попытками вплести неопределенность в отношения и починить разладившуюся жизнь с помощью новых пространств возможной эмпатии. Однако, несмотря на добрые намерения, «плетение времени» не смогло изменить ни структурной зависимости рабочих, ни обязательств их компании, ни ощущения упадка, которое сопровождало их в пустые рабочие будни. На самом деле, сплетенное время даже ставило новые моральные проблемы.

Взять, к примеру, Тони. Инженер 64 лет, один из восьми детей православного священника, Тони с трудом оправдывал свое поведение с покупателями, субподрядчиками и даже инспектором. Он высоко ценил труд и с неподдельным удовольствием обсуждал технические трудности, с которыми сталкивался на протяжении своей долгой карьеры. По его мнению, то, чем он занимался в Construx, сильно отличалось от тех решений насущных проблем, которые он находил, работая в социалистических строительных компаниях. При социализме альтернативные решения были направлены на то, чтобы заставить прогрессивную систему работать. В современной же Македонии его уловки воспроизводили эксплуатацию, против которой не было никаких средств. Что еще важнее, решение сиюминутной проблемы не примиряло императивы финансовой выгоды с императивом труда. Сегодняшние ухищрения обманывали покупателей или рабочих – и были ложью, как он сказал после ухода инспектора. А он не любил лгать.

Другие рабочие тоже сталкивались с чем-то подобным. Импровизированные ритуалы общения, от последовательности приемов пищи до воображения себя владельцем пустующих квартир, позволяли лишь на время придать смысл их повседневной деятельности. Когда у них ломались инструменты и их снова приходилось чинить или когда они умоляли хоть что-то рассказать о затруднениях компании, а им говорили: заткнись и работай, – их лица темнели от нахлынувшего чувства унижения. Вместо того чтобы поместить их в центр широкого социального мира, финансиализированное рабочее место разрушило их иллюзии и обнажило их собственную ненужность.

Рабочие-строители оказались в ловушке экономических сил, на которые никак не могли повлиять, – именно так финансиализация при правлении Груевского повлияла на их жизнь. Эти ощущения отражали структурные изменения, который повлек за собой режим. Отсутствие политических связей выливалось в финансовые трудности, что вынуждало такие компании, как Construx, поставить финансовые соображения выше производственных. Трудовые будни становились все более хаотичными и бессмысленными, и перед рабочими встал очень непростой выбор относительно их будущего. Не в силах изменить свое затруднительное положение или принять взвешенное решение о будущем, им оставалось лишь прибегать к хитростям, риторическим уловкам и другим временным мерам, то есть смириться с неопределенностью как пространством действия.

Парадоксально, но эти меры лишь усилили неопределенность. Чтобы противостоять чувству небытия, которое порождали макроэкономическая реструктуризация и неликвидность, рабочие использовали временны́е тактики, напоминающие социалистические и постсоциалистические времена[288] и направленные на одомашнивание неопределенности. Они делали перерывы, признавались в невежестве, работали на двух работах и при необходимости приспосабливались к продлению рабочего времени, выражая тем самым некоторую агентность и смысл в ландшафте, пораженном темпоральной шизофренией.

Не всегда бывало понятно, как два собеседника оценивают попытки друг друга произвести и одомашнить неопределенность. Находясь где-то между худшими проявлениями оппортунизма и похвальным желанием выполнить работу, плетение времени создавало проникнутое недоверием пространство для возможного сотрудничества, в котором люди могли играть с эмпатией. Вместо того чтобы стать жертвой превратностей финансовых рынков или других препон для деятельности[289], македонские рабочие пытались наполнить неопределенность экзистенциальными и отношенческими измерениями и превратить ее в новое темпоральное измерение – сплетенное время, которое через акты импровизации давало работе смысл как внутри, так и вне режима Груевского[290].

С точки зрения сплетенного времени, неопределенность не была противоположностью действия. Она не отрицала прошлого и не делала будущее невозможным. Скорее, неопределенность производилась межсубъектным актом соединения прошлого и настоящего и предвосхищения действия в новых формах, которые не подчинялись ожиданиям линейного прогресса, – явление, наблюдаемое в других обществах, подверженных финансовым кризисам[291]. Когда рабочие плели свое время на строительной площадке, где я проводил исследование, они часто проделывали в нем дыры, аккуратно включая неоднозначность в свой временной континуум. Неопределенность давала им пространство для маневра и возвращения своей ценности как личностей и агентов – той ценности, которую они утратили в условиях все более жесткого и иерархичного политико-экономического сценария Македонии.

Неопределенность и сплетенное время были эффективны в создании временных пространств эмпатии, которые действовали как экзистенциальная защита от растущей бессмыслицы работы в условиях авторитарной финансиализации. Однако в материальном плане они не смогли помочь отдельным людям или их компаниям вернуть себе устойчивое положение в ходе финансиализации. Финансовые обязательства предполагают весьма четкий график погашения, и хотя неопределенность могла отложить отрицательный отчет инспектора или требование рабочего, она не приводила к реальной реструктуризации долга. Тони успешно использовал неопределенность в тот раз, но от финансовых ограничений невозможно было избавиться с помощью неопределенности. В долгосрочной перспективе Construx была обязана увеличить объем ресурсов, предназначенных для погашения финансового долга.

Рабочие продолжали пребывать в неопределенности на фоне растущего долга по зарплате и лишенные возможностей, которую давала ликвидность. В то время как плетение времени создавало пространства действия и смысла, еще более медленный ритм работы не помогал улучшить ситуацию в Construx в целом. Неопределенность все больше стала напоминать прекарность (precariousness) – трудовые отношения со свойственной им острой экономической депривацией, которые в большей степени угнетали рабочих, чем предоставляли им какие-либо возможности. Плетение времени, не исправив с течением времени их положения, стало олицетворять очередной экзистенциальный сбой, доказательство того, что рабочие были обречены, от природы ущербны и не способны решить свои проблемы без вмешательства внешней силы[292]. Этой внешней силой, всемогущей и всепроникающей, была ВМРО-ДПМНЕ.

Создавая видимость смысла существования и контроля над ним, плетение времени направляло деятельность человека в непродуктивное русло, истощая его силы в попытках отсрочить катастрофу, а не предотвратить ее. Когда временное пространство эмпатии исчезло, рабочие обнаружили, что все глубже увязают в небытии строительной площадки. Теперь они уже были готовы на все, чтобы измениться и приблизиться к идеологии режима ВМРО-ДПМНЕ, который сделал оппортунизм и низкую продуктивность визитной карточкой своего правления. Вместо того чтобы заставлять рабочих искать радикальных перемен, плетение времени «работало в обе стороны… как стратегия социального созидания [и] как процесс кооптации для сохранения власти»[293]. Чем больше рабочие полагались на плетение времени, тем труднее им было думать о своем подвешенном во времени существовании как о пространстве для солидарности или объединения[294]. Вместо того чтобы открывать пространство для оспаривания своих условий существования, иллюзорность плетения времени подталкивала рабочих к принятию авторитарной идеологии Груевского. В конце концов, так ли уж велика была разница между подчинением режиму и утоплением в небытии?