Временны́е стратегии, расширяющие, сжимающие или перенаправляющие поток событий, опосредовали не только отношения между рабочими, их окружением и их будущими «я». Плетение времени использовалось и в интерактивных ситуациях, таких как разговоры. Когда приезжали разъяренные покупатели или субподрядчики и угрожали подать на компанию в суд, рабочие пытались разрядить обстановку, манипулируя временем, которое регулировало их взаимодействие. Парадоксально, но изменение темпа разговоров и соединение надежд на будущее с прошлым опытом приводили к принятию неопределенности, в которой у покупателей, рабочих и субподрядчиков был общий горизонт возможностей.
И меня, и Тони все еще трясло. Когда мы впервые увидели женщину средних лет, заходящую на стройплощадку, мы предположили, что она – одна из многих покупателей, обеспокоенных судьбой своей квартиры. Но когда мы поняли, что в ее движениях не было нерешительности, когда она входила в приподнятый офис Тони, нам стало не по себе. Это была инспектор, присланная «Стопанска Банка» для проверки условий на стройплощадке и подтверждения того, что работы ведутся по плану. На основании ее отчета банк должен был одобрить или отказать в выдаче последнего транша кредита, который был нужен Construx для продолжения своей деятельности. Учитывая недавние проблемы, Construx не могла позволить себе отстать от графика и упустить столь необходимое денежное вливание. Но они на самом деле отстали, и когда инспектор позвонила своему боссу и заявила, что все в порядке, казалось, что Тони совершил чудо.
В здании не было ни света, ни воды – частично из-за задержек по вине самой Construx, но в основном из-за неопределенности в вопросе, как, где и кем будет проложена под землей инфраструктура. Документы и планы, в которых описывались места расположения существующих систем, были утрачены в 1990-е. Хотя Construx и другие инвесторы в этом районе платили инфраструктурный налог[286] и использовали план, утвержденный муниципалитетом, отмеченные на нем объекты не соответствовали тому, что было обнаружено на местности. В последующие недели инженеры и планировщики муниципалитета спрашивали нас, что они должны построить. К всеобщему ужасу, они понятия не имели, как подключить здание Construx к существующей сети и где вообще должна располагаться инфраструктура. Когда же в конце концов они нашли какое-то решение, построенный ими трубопровод оказался размещенным не на том уровне. Здания на южной стороне улицы не могли подключиться к канализации, потому что их трубы находились слишком низко, в то время как у зданий на северной стороне трубы были расположены слишком высоко. Теперь Тони, менеджер стройплощадки Pool, был вынужден найти решение.
С учетом финансовых затруднений, которые испытывала Construx, приемлемые решения было трудно найти. Я часто видел, как Тони сидел за своим столом, медленно курил сигарету, глядя в никуда. Внезапно он начинал обсуждать какую-нибудь идею или шутить, как будто эти слова могли развеять парализующую атмосферу небытия, воцарившуюся в комнате. Для тех покупателей, которые уже продали свои дома и которым некуда было идти, Тони организовал импровизированную систему электро- и водоснабжения – буквальный временной пузырь, который позволил некоторым «счастливым» (или отчаявшимся) покупателям оказаться в обставленных гостиных, тогда как во всем остальном здание отставало от графика. Именно в одну из таких квартир с искривленным временем, из которой доносились разговоры и аромат домашней еды, мы с Тони и зашли с инспектором – прекрасно понимая, что если она заглянет в любую из соседних квартир, то наша песенка спета.
Инспектор (И): Так что со светом?
Тони, управляющий стройплощадкой (Т): Как вы видели, в квартирах есть электричество.
И: Но электричества не было в холле – в холле есть свет?
Т: Я не знаю, может быть, что-то случилось с проводкой.
И: А что с другими холлами? Если я пойду туда, там электричество будет? Дайте мне пройти в соседнюю дверь и посмотреть (начинает идти).
Т: Я не знаю, я вообще не особенно разбираюсь в электрике, но там может не быть света.
И: То есть в холлах или квартирах нет электричества, так? Вы не обеспечили там электричество?
Т: Мы не обеспечили там электричества.
И: Но электричество есть в квартирах, в которых живут.
Т: Верно, мы обеспечили электричество только в квартирах, в которых живут.
И: И сколько же их?
Т: Я не знаю.
И: Просто назовите мне число, чтобы я могла сказать им… несколько (неколку)?
Т: Несколько.
И: Ок, тогда я пойду… Ой, дайте мне ваш номер.
Т: Вот он…
И: Да не вы, он (показывает на антрополога).
Фабио (Ф): Ох, ок, то есть…
И: Ну, ок, то есть если я с вами свяжусь, то… вы же работаете вместе, да?
Т: Да, он моя правая рука. Я не хочу, чтобы он уезжал из Македонии. Я не позволю ему уехать.
Когда инспектор ушла, мы на секунду замерли, обливаясь потом в каком-то экстатическом трансе. Внезапно Тони повернулся ко мне и перекрестился, возведя глаза к потолку. «Я лгу, как много я лгу… дай мне снова перекреститься. Боже мой, я не могу лгать, я не умею лгать… а ты мне помог! Просто чтобы ты знал, ты мне очень помог, рассказав об Италии, о том, что она могла бы связаться с тобой, чтобы помочь своей племяннице, которая там учится. <…> Я подумал: ладно, пусть они говорят об Италии!»
Тони выстроил весь разговор как отчаянную попытку растянуть, сократить и соединить временны́е рамки обмена, чтобы увести общение от пустых квартир и к взаимовыгодному будущему. Для Тони это означало сплести воедино сразу три временны́х измерения. Во-первых, он манипулировал темпом диалога. Он менял темы, вызывал в воображении личные и интимные временны́е переживания, сокращал или удлинял время, в течение которого инспектор должна была запросить дополнительную информацию. Во-вторых, он изолировал или соединял прошлое и настоящее, заново вспоминая давно забытые обещания или, наоборот, помещая их в отдаленный период истории, одновременно вызывая в памяти будущее, полное возможностей. В-третьих, он создавал общее пространство неопределенности, в котором и он, и инспектор пусть и с дискомфортом, но могли находиться, осознавая, что его нераскрытый потенциал лучше, чем его (потенциально?) катастрофическая реальность.
В самом начале Тони закрутил темп разговора, чтобы не дать инспектору забрести в другие комнаты, темные и безводные. Свой громогласный хохот он использовал как способ помешать профессиональному осмотру здания и хватался за любые намеки на личные темы, которые могли бы разрядить наш обмен мнениями и сузить для инспектора окно возможности задавать вопросы. Как только он узнал, что ее племянница учится в Милане, он ввел в разговор меня, задавая вопросы, чтобы продемонстрировать мою полезность как итальянского ученого.
Затем он попытался присвоить себе язык и умолчания инспектора, чтобы сделать ее своей соучастницей в поединке. С умышленной неохотой Тони признался, что «они не обеспечили электричество» в холлах – частичное признание небрежности, которое успокоило любопытство инспектора, не позволив ей узнать, что электричества вообще не было. Конец разговора показателен для результатов «плетеного времени» в Македонии: обе стороны удовольствовались (не)комфортной золотой серединой неопределенности. Не во всех квартирах есть свет. Но в нескольких есть. Причины этого неясны, и оба не против на этом остановиться.
По пути к выходу Тони подслушал телефонный разговор инспектора, в котором она упоминала ресторан, куда собиралась пойти поужинать. Как только она закончила, он похвалил заведение: «О, этот ресторан? Это отличное место, чтобы поесть лягушачьи лапки. Вы должны пойти туда немедленно – здесь больше нельзя терять ни минуты, лягушачьи лапки не ждут». Вызывая в воображении интимную и личную атмосферу расслабленного семейного ужина восхищенным и почти завистливым голосом, Тони вплел будущее инспектора в наше настоящее и дал ей вескую причину покинуть стройплощадку без лишних расспросов.
То, как мастерски Тони сплел воедино в разговоре сразу несколько темпоральных направлений, было самым безупречным случаем из многих ситуаций, когда рабочие или менеджеры, которых просили разбираться с проблематичными рабочими отношениями, прибегали к неопределенности как риторическому совместному производству. Субподрядчики часами ждали перед дверью директора Construx, не зная, примет ли их директор и вообще будет ли он на месте. Когда они встречались, директор расплывчато отвечал на их просьбы об оплате. Покупатели, не зная, как обстоят дела с их квартирами, приходили на стройплощадку с турецкими сладостями (локум), кофе и содовой. Тони шутил и рассказывал о старых временах и погоде, о чем угодно, только не о том, что они хотели знать.
Я был удивлен, узнав, что в большинстве случаев эффективными оказываются стратегии, позволяющие отложить конфронтацию или признаться в незнании. Утверждать, что не знаешь, было одновременно нереально (Тони был руководителем стройки) и при этом морально приемлемо. Напоминающее о прежних социалистических временах, а также о постсоциалистической неопределенности, «я не знаю» (не знам) могло быть использовано как последнее средство, чтобы продемонстрировать свое бессилие в иерархии компании. Оно вызывало общее чувство небытия, которое открывало между двумя сторонами окно эмпатии, основанной на практиках, а не на официальной политике (хотя согласно внутренней политике Construx каждый вопрос должен был передаваться вверх по управленческой цепочке)[287].
Но почему вообще кто-то мирился с неопределенностью? Если было ясно, почему Construx использует неопределенность, чтобы держать своих кредиторов на расстоянии, почему кредиторы покупались на это? Зачем инспектору принимать неопределенные ответы, если ее интересы очевидны? Уходя, она задавала вопросы, которые, без сомнения, были у нее с самого начала. Но она подняла их только тогда, когда было уже слишком поздно получить исчерпывающие ответы. Тони снова мобилизовал неопределенность как дискурсивный троп, заявив, что не знает достаточно об электричестве. В этот момент нам с Тони стало ясно, что инспектор поняла нашу уловку, но вместо того чтобы продолжить, она предложила Тони выход из положения, предположив, что в «некоторых» квартирах свет есть. Она предпочла получить (не)удобную и неопределенную золотую середину в виде итальянского контакта для своей племянницы вместо того, чтобы припирать Тони к стенке. Сплетенное время дало Construx перевести дух, а инспектору – потенциальную выгоду в будущем. Это был момент взаимного признания, который на время развеял ощущение небытия, порожденное финансовыми проблемами.
Я был свидетелем того, как многие другие руководители строительных компаний пытались подобным образом добиться своего. Они выслеживали менеджеров Construx в офисе или в их любимом ресторане и часами вели с ними разговоры. Часто беседы развивались так, как я и ожидал. Директор Construx водил их по кругу, а просители вторили ему, пока он или она не находили способ изложить свои просьбы. И иногда эти расспросы увенчивались успехом. Я видел, как директор Construx брал телефон, чтобы одобрить выплату хотя бы некоторых из запрошенных сумм. Сплетая время воедино, собеседники в Македонии вели сложные переговоры, в которых оба партнера участвовали в производстве неопределенности, хотя и с разными целями и интересами. Директор Construx поддавался на некоторые из этих хитроумных риторических игр, воспоминания о совместном прошлом или обещания будущих совместных предприятий. Точно так же инспектор приняла расплывчатый ответ, взяла мой номер и отправилась есть лягушачьи лапки. Плетением времени «приходится заниматься, – подтвердил директор другой компании. – Ты идешь туда, молишься, рыдаешь, и, может быть, они что-нибудь тебе дадут».
Я подозреваю, что в решении инспектора принять неопределенные ответы крылось что-то еще. Возможно, в отчаянной попытке Тони сплести время инспектор распознала симптом все более гнетущей политической и экономической конъюнктуры. Ни Тони, ни инспектор не были в своей тарелке в этом рельефе неопределенности; тем не менее они признали свою общую заинтересованность и уязвимость в плетении времени. Это трансформирующее и плодотворное пространство, вероятно, позволяло простым гражданам ориентироваться во все более эксплуататорском и несправедливом ландшафте финансовых обязательств, поддерживаемых режимом Груевского, если они проявляли друг к другу снисходительность.